Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Categories:

Не удалось-таки обойтись без понятия страха


Более 10 лет отбрыкивался, уж больно отдавало западным психоанализом. Но пришлось ввести всё равно.


Дали мне вчера свободу
Что я с ней делать буду?

Высоцкий


Базовыми категориями являются, без сомнения, "своё" и "чужое". Что такое "своё" - как для животного, так и для ребёнка, и для первобытного человека? Это мама, которая кормит (ещё раньше – материнская грудь). Это кроватка, лежбище, где он спит. Затем – первоначальное обжитое пространство, комната или пещерка, уютная норка. Затем – круг "своих", родичи, стая. Потом уже своя местность, где охотятся. Территория, которую контролируют.

"Чужое" (пространство) воспринимается - да и должно восприниматься - как враждебное. Оно не освоено, не приручено, неизвестно что от него ждать. Пребывание в "своём" и "чужом" обслуживается различными группами гормонов: "своё" - гормоном уюта и покоя, "чужое" - гормонами стресса.

Собственно, самый выход за пределы "своего" пространства в "чужое" уже пробуждает некоторые дополнительные силы в нас, уже требует задействования новых групп нейронов, уже требует эвристики. Осваивая новое, мы всегда развиваемся. Заставьте зверя постоянно осваивать новое - и из него рано или поздно выйдет человек.

Возникновение сознания, вообще слова, влечёт неизбежный страх перед собственной человечностью. Ибо что есть человечность, как не выделенность из природы, противопоставление ей? Став человеком, этот последний порывает с животным миром, пускается в неизвестность, в "чужое". Человек в некотором роде становится чужим для самого себя. Став человеком, он начинает бояться себя, своего сознания, своего самопознания - точно так же, как в древних культурах боялись зеркала. Поскольку он покинул "своё", уютный и привычный животный мир, с его простыми и понятными волчьими законами. Возникновение сознания - это прыжок из царства, где ты боялся всех, в царство, где боишься себя. Когда есть сознание, то всё по-другому, всё становится неясным и неопределённым. Нужны какие-то особые, сложные правила, закреплённые в ритуалах и мифах. Мы чужие для самих себя, и мы мучаемся от этого поныне, ожидая примирения с собою.

Отсюда – необходимость в некой высшей инстанции, вообще высших силах, которые помогают этот страх преодолеть. Эта высшая инстанция должна одновременно быть как человек, в чём-то похожа на человека, а с другой – быть гораздо выше его, "иное" от человека. Поэтому вожак стаи не совсем подходит. В идеале это должен быть genius loci, дух-покровитель данного (то есть "своего") места.

Идеальный genius loci – это Бог. Когда есть Бог, мы смиряемся, примиряемся с собственной человечностью: ничего не поделаешь, именно Он, Абсолютный Вожак, вызвал нас из животного мира, преподнёс дар слова, приведя к нам зверей (Быт. 2:19). Эпизод ведь этого приведения имеет ещё и значение противопоставления человека всем им: в ином случае человек бы слился с животными, не став именовать их в слове. Теперь, благодаря признанию Бога, человеческая душа переключается: вместо природы, животного мира именно Бог становится "своим", именно к Нему устремляется человеческий дух. "И мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего" (Рим. 8:23).

Кроме того, именно представление о высшей силе удерживает человека от животности. Благодаря только наличию "высшего" восприятие мира становится как бы стереоскопическим, объёмным: у нас есть теперь система координат из животности и божественности, мы можем выбирать, свободно ориентироваться на плоскости, которую они задают. У зверей ничего этого нет. Животные естественны - как бывает естественна женщина.

Собственно, человек может признать "своим" или Бога, или животное начало, третьего не дано. Мы обретаем уют и покой либо в Боге, либо в грубой животности, но отнюдь не в самих себе: нас как таковых нет. Поскольку у нас есть сознание, разъединяющее нас и природу. И служить человек может лишь животности в себе, либо самым высшим идеалам.

Бессознательно мы мечтаем вернуться в уютную природу, вновь слиться с нею - например, в любви, припадая к вожделенной сиське. Так ребёнок играет в домик, мечтая об утробе матери. Так преступник, вышедший после долгого заключения на свободу, вздыхает о привычной, до боли знакомой камере.

Итак, вера в высшее, потребность в примирении вообще нужна нам именно благодаря наличию сознания, слова. Там где слово, там Бог, там где Бог, там Слово.

В сущности, человек испытывает страх перед собственным словом. Отсюда – глубокое уважение в традиционных культурах к слову печатному: это не просто слово, но слово, осязаемое для глаз, закреплённое навсегда. И отсюда же – уважение, к людям книг, книжникам, вообще учёным людям, впрочем, связанное с первобытным, хтоническим страхом перед ними. Это колдуны, волхвы, они наверняка контактируют с высшими силами. Откуда-то же они получают своё мудрование? Не сами же делают?

Высокое образование, книжность порождают точно такой же разрыв с обществом, как и ранее было с природой. Общество трудится, в поте лица добывая хлеб свой, книжник же постоянно сидит в уединенной келье, только читает да пишет. Как можно жить одними книгами? – думает про него обыватель. Тут наверняка дело нечисто... Нормальный человек всё время на виду, с другими, про него всегда и всем известно, чем он живёт и о чём думает. С утра скотину выгонять нужно, или идти заводить трактор...

Отступив, было бы интересно рассмотреть специфическое отношение книжного человека к той самой высшей инстанции, Богу. Если общество в целом есть первая производная от животного мира, "животное штрих": оно просто и незатейливо нуждается в вере в Высшего как примирителе со своим сознанием и "возносителе", и которая помогает избавиться от изначальной и всё время преследующей по пятам, настигающей животности, то сословие книжников есть вторая производная, "общество штрих". Или "животный мир два штриха".

Поэтому книжник, предельно образованный человек испытывает страх перед признанием высшего как такового. Именно здесь ахиллесова его пята: в признании высшего образованному человеку чудится самоумаление, духовное самоуничтожение. Ему удобнее и естественнее считать высшим самого себя. Чтобы не впасть в предельную гордыню, заняться самообожествлением, книжник должен либо уверовать в высшее себя, в Бога, примириться с Ним, либо признать за высшее свой народ и своё Отечество. Самое опасное, что может ожидать хорошо образованного человека - считать своё сословие высшим в обществе, а остальных, простых, малообразованных людей - воспринимать как своего рода исторический навоз, удобряющий почву для пущего роста книжника и ему подобных.

Такое отношение влечёт за собою, в конечном счёте, духовную гибель. Ведь именно этим и соблазняет первых людей "мудрейший (φρονιμώτατος) из зверей": "Будете яко бози ведати доброе и лукавое" (Быт. 3:6). Адам, таким образом, был первым интеллигентом, который участвовал в "перестройке" ещё в Эдеме; спровоцировала её та же самая сила, которую иногда называют "антисистемой"; Иисус прямо указывает, кому служит иудейская элита (Ин.8:44), но, кажется я снова забежал вперёд, нет?

Без понятия страха, таким образом, никак не обойтись. Страха перед "чужим". Абсолютное "чужое", в его предельном выражении, есть смерть. Именно смерть совершенно чужда человеку, в своей "чуждости" она совершенна. Собственно, чувствуют смерть и звери - как чувствуют и любовь, - однако именно человек способен её осознавать, выразить в слове, представить перед собой как некую данность.

Человеческое сознание и возникает через осознание "чужого", то есть смерти. Это взаимосвязанный процесс: сознание смертности и возникновение человека, его сознания. Именно сознание абсолютной чуждости смерти и создаёт барьер между нами и природой: для животного смерть точно такое же "чужое", как и чужой враждебный зверь. Для животных нет смерти как таковой, как абстракции: она всегда персонифицирована в частном враге. Для нас же она есть, смерть как таковая. Как любые отвлечённые понятия - как "зелёное", как "лошадность" Платона.

Именно поэтому мы люди. Со смертью, осознанием её, появляется наша духовность. Человеческое, человечность и проявляется в отношении к смерти, и, шире, к слабости вообще: животное без особых колебаний уничтожает более слабого; человечность же требует оказать ему милосердие. Нашей снисходительности к слабым мы обязаны в первую очередь вере в высшее. И наоборот: лишь та вера хороша и подлинно человечна, которая позволяет жалеть слабого и уважать смерть.

Смерть рассматривается архаичным сознанием как "отъезд в чужое пространство" sui generis, как впадение в необжитый мир. Ибо всё необжитое есть "чужое" и потому априорно враждебное. Точно так же и отъезд за пределы "своего" мира воспринимался древними как смерть. И хоронили древние своих покойников именно как путешественников, сплавляя трупы на лодке по реке. А если закапывали их в степи, то обязательно вместе с лошадью, которая помогала в загробном путешествии.

Отсюда, кстати, получаем и обратное: то, что приплыло по воде, древние однозначно воспринимали как подарок высших сил. Изабелла Шангина (в книге "Русские девушки") пишет о ритуале начала взаимоотношений на Руси: девушки кидали свои венки в реку, а ниже по течению парни их ловили; отношения начинались с той и именно той девушкой, которая сплела венок, а не из взаимной романтической любви, как сейчас. Хотя, кажется, почему бы не завязать отношения напрямую, ведь в одной деревне живут? Однако пойманный венок в реке воспринимался как именно ниспосланный чем-то высшим; к союзу, заключённому благодаря такому ритуалу, относились серьёзнее: он рассматривался как благословлённый высшими силами. Здесь то же самое проявление страха перед Словом, и связанным с ним сознанием и свободою выбора: проще предоставить решение случайности ("высшим силам"), чем брать ответственность за выбор самому.

В сущности, главная проблема нашего общества – в том, что мы перестали верить в высшее, а начали, подобно книжникам, обожествлять самих себя. Мол, человек - мера всех вещей. Это однако неверно: мерою всех вещей может быть либо предельно высшее, Бог, либо низшее, животное, и нам надо выбирать.


Думаю, представители традиционных культур – какие-нибудь иранцы или узбеки - и держат нас за своего рода гордых самовлюблённых книжников. Неустроенных в мире и в самих себе.

Обидно, что христианское богословие совсем не занимается проблемой возникновения человеческого сознания. Потому оно и проигрывает как науке, так и западному упадническому психоанализу.

Наше богословие не интересуется страхом человека перед собою, своим сознанием и свободой. Его занимает другой страх, Божий. Но о нём сейчас не стоит говорить.
Tags: богословие, идеология, к проблеме русской интеллигенции, философия
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments