Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

Андрюша, блестящая работа.


"...Змей желает порвать связь жены и мужа, связь людей и Бога. — И он обращается к жене.

В минуту искушения жена оказывается одна, без мужа. Муж должен "хранить ее и возделывать ее". Бог создал Адама и Еву для единства, и вот в решающий момент Ева все-таки одна. Отсутствие мужа — это прежде всего духовное, психическое отсутствие: муж отсутствует в сознании Евы.

Жена действует без мужа, — тому есть ясное библейское свидетельство. В этом нередко (и небезосновательно) видят условие ее ошибки. Как сказал преп. Феодор Студит, грех произошел от "древнего бессоветия нашего". То, что жена не обратилась к мужу, есть ее ошибка.
Но все же это не дает ответа на вопрос — почему муж не был рядом с женой в решающую минуту. Грех друг перед другом здесь обоюден. "Не хорошо быть человеку одному" — но они живут в Эдемском саду как бы поодиночке. Разъединенность первых людей есть условие греха; они не видят друг друга.

В православной литературе я пока не нашел объяснения этой разделенности людей в тот момент. Иудейская же традиция дает две версии. Первая — Адам в это время совершал путешествие по миру, осматривая то, что Господь дал ему во владение.
Вторая же версия является несомненно более глубокой. Она основывается на действительном различии состояний мужчины и женщины в супружестве. У Адама более не было желаний; он удовлетворен и спит. И, напротив, в Еве чувствуется подъем чего-то нового, она остается ищущей и ждущей; в женщине только начинается ее главный труд: в ней начинается работа по созиданию ребенка. И естественно, что в первой женщине в эту минуту возникают вопросы — что такое новое в ней происходит? И куда же идти с этими вопросами, как не к древу познания?

Там ее и поджидает змей, использующий уловку, которая впоследствии стала классикой атеистической пропаганды: он свел религию к системе запретов: "Бог запретил вам". Редуцирование христианства к системе запретов и поныне остается главным аргументом московских комсомольцев: "Ребята! попы хотят запретить вам радости жизни, они хотят запретить веселиться, жить, танцевать, колоться, аборты делать! Долой ортодоксию!"

Но христианство — не система запретов. Оно позитивно. А чтобы собрать и сохранить в своей душе эту позитивность, нужно соблюдать правила гигиены души, вторичные и служебные по отношению к евангельской радости. Место аскетических запретов в христианской жизни можно сравнить с той ролью, которую играют в рождении ребенка правила безопасности, которым должна следовать беременная женщина. Да, у женщины, что носит под сердцем ребеночка, есть ограничения: она не должна в это время употреблять алкоголь, и будет лучше, если она не будет курить и не станет поднимать тяжести. Но если некая девушка решит, что эти правила и есть сам путь к рождению ребенка, то ее ждет разочарование. Если она не будет ни пить, ни курить, ни поднимать тяжести — это не значит, что в силу этого воздержания она через девять месяцев такой аскезы родит ребенка. Само по себе воздержание от водки ребенка ей не даст. Нужен супруг. Также воздержание от водки и от грехов само по себе не даст человеку Христа. Для этого нужно нечто совершенно иное: Сам Христос.

Запреты вторичны и служебны по отношению к самому главному — рождению Христа в душе. Змей же редуцирует отношения человека и Бога к системе запретов. Для искушения змей использует тот образ Бога, который есть в эпосе о Гильгамеше. Там действительно боги не хотят делиться с людьми даром жизни. Там боги предназначили людям смерть, а жизнь — лишь себе. Но Бог Пятикнижия настойчиво повторяет: избери жизнь. Я создал вас для жизни. Убегай от смерти. Значит, книга Бытия — не заимствование из действительно более ранней шумерской литературы, а полемика с ней.

И здесь оказывается, что язычество не есть просто бесовское наваждение. Язычество есть естественный продукт религиозной человеческой жизнедеятельности (конечно, если естество человека остается лишь в своих пределах и не стремится к благодатной пронизанности). Шумерское языческое богословие, оказывается, совсем не чуждо и самой Еве.

Ее реакция на змеиное предложение весьма характерна. Во-первых, никто из участников диалога у древа познания (в том числе и сама жена) не употребляет имени Божия. Они говорят "Бог", и этим их речь отличается от речи повествователя второй и третьей глав Бытия, постоянно говорящем о Ягве Элогим (Господь Бог). Для жены Бог — не носитель личностного имени, не Личность, но именно Владыка. То, что жена, беседуя со змием, не употребляет имени Ягве, личного имени Творца, и упоминает только Элогим, не значит ли, что для Евы Бог есть всего лишь авторитетный источник запретов и ничего более?

Змей и жена — первые язычники в истории: Бог в их сознании был одним из небесных тиранов, которого надо бояться и умилостивлять. В их сознании Бог завистлив.

Толкование женой заповеди Творца о невкушении от древа познания добра и зла говорит: Бог для нее действительно не более чем носитель власти, источник авторитета, инстанция, которую просто надо слушаться.

Дважды жена исказила заповедь. "Плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть", — передает Ева слова Бога, восполняя по своему собственному разумению Божию заповедь.

Во-первых, вместо "не вкушай от древа" она говорит "не вкушай плода от древа". В ее сознании плод отделился от самого древа. "О, если бы спросила она у себя самой: что такое древо сие — создание или Создатель, тварь или Вечное Существо, в котором — все сокровища", — пишет преп. Ефрем Сирин. Что есть Древо Познания, как оно осмысляется в патристике — эта тема останется вне рассмотрения в данной статье; важно сказать лишь одно: древо могло дать людям причастность к Самому Богу, способ преискренного соединения с Ним. Вместо этого жена пожелала получить от Бога не Его Самого, а "знание добра и зла": Бога я не хочу, но "Энциклопедию добра и зла" я бы полистала. Бога не хочу, а сама стать богиней не прочь.

Тем самым Ева поставляет Древо в разряд обычных плодовых деревьев. Она натурализирует Древо, полагая, что от него можно взять что-то маленькое, сиюминутное и легкое в потреблении. Ева не хочет древа познания, она хочет плода. Ева не хочет Бога; она хочет плоды от Бога. Так и сегодня хотят, оставив религию в стороне, получить от нее некоторые полезные социальные плоды. Этику без Христа. "Православную державу" без Православия и без Евангелия.
Это вечное требование государства и светских людей к Церкви: а вы можете дать нам христианскую этику, но чтобы без всякой мистики? Пусть и монашество будет — но чтобы в нем все были Пересветами и Ослябями, без всяких там отшельников. Люди хотят плодов христианства, но тех корней, из которых эти плоды вырастают, не хотят. И началось это с Евы. Захотелось человеку духовности. Он заходит в храм и спрашивает: как у вас тут с эстетикой, товарищи? Какая у вас энергетика? Христа он не ищет; он ищет эстетику или энергетику — "плод".

В сознание Евы входит новый момент — утилитаризм. Древо познания она воспринимает прежде всего как "хорошее для пищи". Когда незадачливый психолог ищет по своим учебникам и инструкциям, под рубрику какой "mania" подогнать духовный и мистический опыт христиан, он поступает так по нашептыванию того же духа, который предложил и плоды дерева познания рассматривать сквозь призму рецептов "Книги о вкусной и здоровой пище". Кладовщицы, в недалеком прошлом покрывавшие иконами бочки с капустой; политики, использующие человека как "фактор" для каких-то глобальных целей, церковные писатели, усиленно рекламирующие религию в качестве средства для повышения эффективности функционирования мирского человеческого общества ("Церковь служит России") — все они смотрят на мир глазами Евы, прельщенной змием.

Кроме того, Ева ужесточает саму заповедь — вместо "не вкушайте" она говорит "не прикасайтесь". Тем самым, по мысли свт. Филарета Московского, Ева не выказывает понимания смысла запрета, и внешнее действие ("не прикасайтесь") выставляет как условие вечной жизни. Случайный или внешний мотив она поставляет здесь главным и единственным — и змей видит, что не внутренними нравственными мотивами руководится она, но простым страхом перед наказанием — и именно сюда направляет свои усилия.

И вновь здесь мы видим сюжет, который увы, стал общечеловеческим. Женская религиозность (по крайней мере, как можно судить по Русской Православной Церкви) более требовательна, более жестка, чем религиозность мужская. Если девушка зайдет в храм без платка — то не священник набросится на нее с поношениями, но прихожанки. Через женские предания транслируются такие "нормы" благочестия, как запрет передавать свечку через левое плечо. Женщины создают культ "батюшки" на приходе (возводя его в ранг "старца"). А если верующую женщину начинает снедать ревность по доме Божием не в направлении сохранения всех тех установлении, которые в этом доме обжились (или которые в нем напылились), но в направлении решительной перестройки этого дома, женский модернизм бывает гораздо агрессивнее модернизма мужского.

Именно ужесточение, искажение заповеди женой привело к ее более легкому нарушению: смерть — в понимании Евы — происходит от прикосновения, а раз она уже видела змия, прикоснувшегося к древу, то так легко допустить, что прав не Творец, а этот столь необычный собеседник. И затем уже в опыте самой жены еще прежде вкушения от древа познания вроде подтверждается, что можно нарушить заповедь без особых последствий: жена сначала "взяла плодов его", увидела, что прикосновение к древу не убило — и после этого "и ела". Однако хоть физическая смерть и не спешит прикоснуться к человеку, духовное оскудение жизни происходит уже в ходе самого диалога со змием.

Предпосылкой грехопадения является переориентация сознания человека с монотеизма на политеизм. Вряд ли человек мог бы так легко восстать против Бога, если бы он сохранял ясное монотеистическое мышление: если Бог один, то я явно не Бог и не стану им. Если человек останется в убеждении, что Бог только один — тогда предложение "стать как Бог" бессмысленно.

Слова искушения обретают смысл, лишь если удалось посеять в человеке мысль, что богов множество. Но если "станете как боги", если богов множество, то одним из них мне, может, и под силу стать. Даже как-то несправедливо, что богов так много, а я не в их числе. Мало кто пойдет на бунт ради того, чтобы самому занять императорский престол. Но если сказать, что ты можешь стать почетным дворянином, если поможешь сейчас оппозиционному герцогу такому-то — то здесь мотивация более близка и более реалистична. Змей уже богоборец, и потому политеист.
Его предложение "вы будете как боги" означает, что в мировоззрении, которое он насаждает, мир населен многими божествами. Человеку же может быть предложено стать одним из них (то есть заключить союз "малых богов" против Единого Творца).

То, что люди послушали его, означает, что прежде вкушения от древа человек уже в уме своем нарушил фундаментальную заповедь: Единого Бога он низвел в разряд многих богов, многих владык, многих элогимов.

Ева забыла не только мужа, но и Бога, вспомнив о них только уже по ту сторону греха.

Не видя лика Божия и забыв Его Имя, не видя глаз мужа, жена смотрела в змеиные глаза и гипнотично повторяла за ним мифологию, с помощью которой змей вербовал себе соратников. И изнутри жены пошли изменения, в которые позднее окунулся весь мир.

"Откроются глаза ваши", — обещал змей. Еврейский глагол пкх' — это не тот глагол, который употребляется для открытия двери или окна. Здесь скорее — просветятся. Интересно, что после того как сказано, что их глаза "открылись", не говорится, что они увидели, что наги, но — "узнали они, что наги". Значит — перемена именно внутри, некое внутреннее открылось зрение, а не просто приподнялись веки, как у Вия.

И что же увидела жена изменившимся зрением? Добро и зло? То, что нами сегодня не зримо? Нет, ее глаза открылись именно на вполне материальный, плотской мир. "И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание" (Быт 3:6).

Познание добра и зла в их дьявольской интерпретации уже произошло — с этого момента Ева живет уже в другой аксиологии, нежели первоначальная. Иерархия ценностей уже начала переворачиваться. Самое мистическое и таинственное произрастание райского сада Ева уравняла теперь со всеми остальными деревьями. В этом древе она увидела то, что было во "всяком дереве" (см. Быт 2:9), — его пригодность в пищу.

Здесь берет свое начало излюбленная игра человеческой пошлости — игра на понижение всех ценностей, на уравнивание и развенчивание всего возвышенного. Здесь в первом шаге самодеятельного человеческого "познания" закладывается методология всякого редукционизма, который полагает, что понять высшее можно лишь расчленив его на низшее. Для фрейдизма и исторического материализма, философского дарвинизма и многих других теорий высшая задача заключается в радости Хама, подсмотревшего наготу собственного отца.
Впервые такими же глазами взглянула на мир первая жена.

Утилитаризм, вошедший в ее восприятие, виден не только в том, что жена хотела "плодов" вместо дерева, но и в том, ради чего она их хотела. Древо познания она воспринимает прежде всего как "хорошее для пищи". Как странно: она хотела стать как боги, но первое, что проснулось в ней — это обычный физический аппетит: дерево хорошо для пищи. Грех начался с предельно высокого устремления, а обернулся обычной похотью, обычным гурманством.

О глазах Евы Св. Писание передает еще одну подробность: "и увидела жена, что дерево <...> приятно для глаз" (Быт 3:6). В структуре мироздания происходит еще один сдвиг: человек, сам уже отошедший от Бога и изменивший свое отношение к миру (он заменил пастырское отношение к нему эксплуатацией и потребительским подходом) начинает видеть мир совершенно иначе. Радикально меняется перспектива человеческого мировоззрения.

Если до этого мир виделся в Боге, то теперь Еве открывается мир без Бога, помимо Бога, мир сам по себе — "мир сей". Человек отводит взор от Творца и пленяется красотой мира.
По мысли свт. Афанасия Великого, у Евы в этот момент открылись глаза на чувственную природу мироздания. Мир заслонил собой Бога. Как это происходит и к чему ведет, мы можем в подробностях узнать из трагической истории Ренессанса и созданного им мировоззрения.
Ап. Иоанн такое затменное видение мира как "мира сего" называет "похотью очей" (см. 1 Ин 2:16). Поистине "любодеяние есть глазная болезнь". "Похоть" — это мир, увиденный в прямой (не-иконной) перспективе, это взгляд на мир, считающий абсолютным ценностным центром мироздания самого себя.

Похоть очей уже проснулась, и потому можно сказать, что "жена побеждена собственною похотию, а не злостию диавола".

И вот только после утилитарного и эстетического восприятия мира прельщенная Ева напоследок вспоминает о главном в этом дереве — что оно "вожделенно, потому что дает знание".

Те три реалии, на которые открылись глаза жены, вполне точно описываются словами ап. Иоанна: "Похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего" (1 Ин 2:16). "Похоть плоти" — "хорошо для пищи; "похоть очей" — "приятно для глаз"; "гордость житейская" — "вожделенно, потому что дает знание".

В первом грехе есть своя ирония: люди хотели знать все, а познали лишь свою наготу. Бог уходит, люди остаются один на один друг с другом, и — стыдятся. Это не та нагота, что прежде. В Быт 2:25 люди аруммим. В Быт 3:7 — эруммим. Прежде они были наги, теперь — обнажены. Вторая форма более активна. Первая фиксирует данность; вторая — результат происшедшего действия. Они именно оголены. Они более чем наги: обнаженны.

...

Преп. Ефрем Сирин исходит из противоположного представления: не смерть почувствовала жена сразу после греха, а эйфорию. Грех действительно может нести с собою холодную радость — радость просто от чувства нарушения запрета. Испытав прилив этого восторга, жена могла подумать, что это и значит — "быть как боги". Ева ощущает себя богиней и идет показать свое новое достоинство мужу, "надеясь, что уже божеством вернется к тому, от кого произошла человеком". Не только отношения отчуждения, но и похоть господства вошли в жизнь людей.

За этот странный бунт ей и будет определено Божиим судом — "к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою" (Быт 3:16). Наказание должно исцелить именно то место, которым человек согрешил. Это пластырь, налагаемый на больное место. Если у меня болит ухо — зачем же мне повязка на ноге? И если жене дается в качестве наказания владычество мужа над ней — значит, именно в этой области их прежние отношения со-ответствования были надломлены.

Само приближение Бога становится источником страха. "Пусть Адам почувствовал, что ходит кто-то: отчего же подумал он, что ходит Бог? Так обыкновенно бывает с грешниками: они все подозревают, боятся теней, пугаются всякого шума и думают, что всякий идет против них. Видя, как многие спешат совсем по иному делу, грешники часто думают, что эти люди идут за ними, и когда другие говорят между собою совсем об ином, знающие за собою грех думают, что те об них говорят". И, значит, Адаму, еще пребывающему в Эдеме, кажется, что все полно угрозы. Гоббсовская "война всех против всех" уже началась...

Подчеркивание темы земли в рассказе о наказаниях немаловажно. Человек, попытавшись украсть горнее, то, что выше его, теперь предельно тесно связан с тем, что ниже его — с землей. Земля в любом случае антоним неба. После греха человек прикрепляется к земле, становится ее крепостным. И змей будет питаться прахом — вместо Древа Причастия, на которое он посягнул.

Человек отказался от труда, избрав путь магического овладения знанием, — и теперь ему предлагается сугубый труд.

Жене же дается тройная тягота: труд, как у каждого человека, скорбь и болезненные роды матери и подчинение жены. "В болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою". Учитывая, что употребление союза "и" в иврите подчиняется особым правилам и может быть многозначным, выражая не только сочинительную связь, но и противительную, эта фраза может быть интерпретирована так: В муках будешь рожать — и тем не менее к мужу будет стремление твое. Он же будет использовать это для власти над тобой. Это опять предсказание, а не наказание.

...

Библейский рассказ начался с возвещения совершенно иных отношений мужа и жены: "Оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей" (Быт 2:24).

Формулировка второй главы выглядит поразительной на фоне постэдемской истории человечества: по крайней мере на Ближнем Востоке всегда жена оставляла свою семью и шла в дом к мужу, здесь же наоборот. Да, с точки зрения этнографии и социологии библейское утверждение выглядит удивительным. Но в сердце своем муж действительно отходит от родителей и прилепляется к жене. Библейский рассказ об отношениях мужа и жены начинается с описания внутреннего события: по формулировке второй главы сердце мужа тяготеет к жене, а третья глава описывает уже внешнюю сторону традиционных семейных отношений. Этот переход от внутреннего к внешнему можно воспринять как один из основных мотивов рассказа о грехопадении.

...

Тот факт, что человеческое общество структурировано, что в нем есть те, кто может взять на себя ответственность за управление общественной жизнью, и то, что большинство остальных людей относится к этому не по-диссидентски спокойно, — это залог существования общества и той доли стабильной консервативности, которая только и может дать необходимый простор для постепенного становления как отдельного человека, так и всего сообщества.

Одежды, которые дает Бог людям, уходящим из Эдема, могут быть поняты и как начало структурирования внешнего, социального, межчеловеческого пространства. Теперь от Бога устанавливается иной порядок отношений среди людей: порядок взирания на внешние знаки, порядок властвования и подчинения.

...

Первая смерть на земле — смерть не Адама и не Евы, а Авеля. Это смерть того, кто не участвовал в грехе в Эдеме. Если Бог хочет кого-то покарать, Он просто оставляет этого человека в мире людей, — а люди сами едят друг друга. Архетипом для всех событий всегда оказывается первое событие этого же ряда в Священной истории: первые роды, первая свадьба, первая война, первый грех, первая жертва, первая молитва. Первая смерть. Если первая смерть есть убийство, то все остальные смерти суть лишь ее воспроизведение. Любая смерть есть прямое или косвенное убийство людьми друг друга. А Бог — Он "не сотворил смерти" (Прем 1:13)

Вывод из первых глав книги Бытия очевиден: то, что произошло на грани истории и Вечности, не уносится рекой времени. Нельзя повторить путь Адама и Евы. Но иш и иша живут в каждом из нас. Как однажды сказал Кьеркегор, у каждого — свой Исаак..."

http://heatpsy.narod.ru/wkur1.html

Полный текст в zip-файле:
http://www.synergia.itn.ru/kerigma/rek-lit/nauka/kuraev/kur04.zip
См. также:
http://www.synergia.itn.ru/kerigma/rek-lit/nauka/kuraev/kur03.zip

Tags: Адам и Ева, Кураев, М_и_Ж, богословие, цитаты
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 500 tokens
Номер карты Сбера: 4276 7212 6680 0671 Карта Qiwi: 4693 9575 5957 3030 ЮMoney 4048 0250 0064 1608 ВТБ24 4893 4702 9762 1986 (Я пользуюсь картами моих друзей, Сбер - Алексей Николаевич Ф, остальные Елена Дмитриевна К.)
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments