Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Categories:

Олицетворение бесправия


"...В начале XIX века возникла жесткая необходимость совершенствования механизма привилегий на изобретение. Эта инициатива пришла из текстильной промышленности, точнее, из ее прядильно-ткацкого сегмента, очень важного для российской экономики того времени. В конце XIX века Русское техническое общество, основанное в 1866 году и в котором преобладали промышленники и инженеры, начало лоббировать тему более адекватной защиты инноваций, подобной той, которая существовала в западноевропейских странах. Но царское правительство осталось при своем мнении. В результате между госчиновниками и изобретателями сложилось взаимное недоверие. Как писал один критик, «русский изобретатель сталкивался с практически непреодолимой стеной невежества и безразличия, и финансовые трудности только усугубляли ситуацию»{187}.

У русских изобретателей не было недостатка в блестящих идеях и оригинальных теориях, однако, чтобы претворить эти идеи в практические, действующие модели, им зачастую приходилось уезжать за границу. При этом если они уезжали, а затем пытались получить привилегию на изобретение в России, они сталкивались с дискриминацией. Международные конвенты по патентному праву проводились в 1873 году в Вене и в 1883-м в Париже. И хотя Россия отправляла на них своих представителей, страна отказалась присоединиться к международным конвенциям в данной области, не желая быть связанной никакими международными обязательствами.

Секретарь ученого комитета Министерства финансов А. Н. Гурьев в 1880-е годы открыто выступал за нелегальное копирование лучших западных технологий, причем под государственной протекцией. Подобная практика напрямую противоречила бы международным конвенциям по патентному праву. Но все равно среди заявок на получение привилегий на изобретения в России преобладали поданные иностранцами, а ввезенное из-за границы оборудование и приглашенные иностранные инженеры продолжали играть очень большую роль в российской промышленности. Это продолжалось вплоть до заката царского режима.

В советской России частная собственность была запрещена, и, как следствие, ей была чужда концепция «интеллектуальной собственности», принадлежащей некоему конкретному человеку. В. И. Ленин яростно критиковал западные патентные системы, обвиняя их в том, что они помогают капиталистам эксплуатировать рабочий класс, тормозят технологический прогресс за счет использования «превентивных» патентов (патентов, которые получают не для защиты нового продукта, а для защиты уже существующего, блокируя производство продукта-конкурента){188}.

30 июня 1919 года новое советское правительство издало Декрет об изобретениях, согласно которому все инновации объявлялись собственностью советского государства. Через несколько лет, в условиях нэпа, на свет появился новый закон, с более мягкой формулировкой. Однако еще через некоторое время вновь был введен запрет на интеллектуальную собственность для советских граждан, правда, иностранцам все еще предоставляли некоторые «патентные» права. В последующие годы (1930, 1931, 1941, 1951, 1959, 1961, 1966, 1968 и 1973) советское Положение об изобретениях и открытиях претерпевало изменения, однако его базовые принципы оставались неизменными: изобретения являются собственностью государства; советские граждане не могут иметь право на продажу инноваций или лицензий на них.

Советское правительство настаивало на том, что этот закон более справедливый, чем принятые на Западе, так как «авторские сертификаты» выдавались отдельным изобретателям, а не компаниям, и эти люди получали скромную финансовую премию, если их изобретение признавалось особенно ценным для национальной экономики. При этом советским изобретателям не полагался период монопольного использования своего изобретения, они не могли создать собственный бизнес. Более того, именно государство принимало решение о том, было ли изобретение полезным и заслуживало ли оно премии. Как показывает практика, государство – о какой бы стране ни шла речь – не слишком хороший судья в подобных вопросах.

Поскольку целью советского закона об изобретениях было продвижение государственных интересов, сфера его применения была гораздо шире, чем в большинстве западных стран. Авторские сертификаты могли выдаваться не только за собственно изобретения, но и за «технические усовершенствования», «рационализаторские предложения», «научные открытия». Советский закон об изобретениях создал систему, которую в большинстве других стран назвали бы «ящиком предложений»: любая задумка, которая приходила рабочему в голову по поводу усовершенствования своего станка, любая научная идея могли претендовать на признание и авторский сертификат. Конечно, решение о ценности поступавших предложений принималось руководством государственного предприятия, и предложения, нарушающие привычный ход вещей, обычно игнорировались: самые передовые технологии всегда идут вразрез с традиционными процессами. Это, замечу, одна из причин, почему на Западе они зачастую не получают продвижения внутри крупных компаний, а развиваются как стартап.

Самой интересной чертой советской системы авторских сертификатов было то, что она распространялась и на научные открытия, то есть на открытия в фундаментальных науках, которые, по крайней мере на начальном этапе, могли вообще не иметь практического применения. Джеймс Свонсон, подробно изучавший этот аспект советского положения об изобретениях, называет его «одним из тех исключительно советских институтов, которые имели смысл только в условиях централизованной социалистической экономики». Он полагает, что делалось это из-за «сверхпатриотичной потребности завоевать национальное первенство в науке».

Необычность ряда положений советского закона об изобретениях и открытиях натолкнула некоторых западных наблюдателей на мысль, что, возможно, он действительно «справедливее» западной патентной системы, которая зачастую была на стороне компаний, а не их сотрудников. (Примером этого может служить история Теодора Меймана и его лазера.) Один из исследователей советского закона об изобретениях Манфред Бальц пришел к выводу, что это закон «не менее справедлив… в своем отношении к творческим личностям». Однако, как продолжал Бальц, «вне сферы этого закона оказалась эффективность советской экономической системы». А именно в этом и была загвоздка. История наглядно доказала, что он оказался экономически неэффективным. Как отметил экономист Джозеф Берлинер, неспособность продвигать творческие идеи и инновации была фатальной ошибкой советской экономической системы.

Отчаяние советских инженеров, не имевших возможности претворить свои инновационные идеи в жизнь, было, пожалуй, наиболее ярко передано известным писателем Владимиром Дудинцевым в романе «Не хлебом единым», вышедшем в 1956 году. В нем повествуется об инженере, который разработал более совершенный метод выпуска металлических труб и тщетно пытается привлечь к нему внимание своего начальства, других чиновников, которые должны были быть заинтересованы в усовершенствовании производства. Он узнает, что все в первую очередь заинтересованы в наращивании объема производства, потому что получают за это награды, и выступают против любых инноваций, которые подразумевают временную остановку конвейера. Роман Дудинцева затронул настолько больную тему для советских инженеров (а к тому времени это была самая многочисленная группа образованных людей в Советском Союзе), что стал бестселлером.

Только в последние годы, после распада Советского Союза, Россия начала движение в сторону внедрения патентной системы, похожей на ту, что действует в западных странах. В 1992 году в России был принят новый патентный закон, за ним последовала серия законов, указов и нормативных актов, касающихся вопросов интеллектуальной собственности. Впервые в истории России российские граждане получили возможность иметь полноценные патенты на свои инновации, а не «авторские сертификаты» и «привилегии на изобретение». Однако в этой области по-прежнему остаются проблемы, связанные с недостатком правоприменительной практики.

Закон 1992 года был принят до начала приватизации промышленных предприятий. Потому прямые или косвенные права на значительное число изобретений исследовательских институтов, промышленных предприятий, инновационных компаний оказались в собственности государства. Когда позднее во многих промышленных отраслях была проведена приватизация, было очень сложно определить истинных владельцев интеллектуальной собственности.

В отношении военных разработок и технологий двойного назначения позиция государства была гораздо яснее. Согласно законодательству, права на этот вид интеллектуальной собственности, созданной за счет средств госбюджета, всецело принадлежат Российской Федерации. Однако в 1998 и 1999 годах по новому законодательству определение того, что составляет оборону и национальную безопасность, было расширено. Специальным постановлением правительства от 2 сентября 1999 года утверждалось, что эксклюзивные права на любые результаты научной и технической деятельности, финансируемой за счет средств государственного бюджета, принадлежат Российской Федерации, если только эксклюзивные права не были признаны ранее за кем-то другим. Можно заметить важную разницу между нормативными актами по интеллектуальной собственности 1992–1993 и 1998–1999 годов. В более раннем случае права на интеллектуальную собственность имели отдельные организации, права же государства не были определены. В законодательстве 1998–1999 годов признание прав государства на интеллектуальную собственность уже стало нормой, исключения составляли случаи, в которых «права были признаны ранее за кем-то другим». Что означала эта формулировка на практике, было по-прежнему неясно.

Поскольку большинство объектов интеллектуальной собственности продолжало создаваться при финансовой поддержке государства, руководство исследовательских организаций пребывало в сомнениях по поводу своих прав на эти объекты. Подвижки в сторону прояснения и нормализации ситуации начали происходить в конце 2001 года, когда правительство Российской Федерации издало новый указ, согласно которому государству принадлежат права на интеллектуальную собственность, созданную за счет средств госбюджета, если эти права «напрямую связны с обороной и национальной безопасностью страны, а также на ту собственность, промышленное применение которой является государственной задачей»{195} (точное значение завершающей фразы было пугающе неясным).

Во всех остальных случаях права государства на результаты исследований и разработок будут передаваться либо организации, разработавшей инновацию, либо другому экономическому агенту.

В последние годы российское правительство не оставляет попыток создать в России нечто напоминающее западную патентную систему, и в этом отношении наблюдается определенный прогресс. В конце 2005 года был предпринят важный шаг по модернизации законодательства в области интеллектуальной собственности, созданной государственными фондами. 17 ноября 2005 года правительство РФ приняло постановление «О порядке распоряжения правами на результаты научно-технической деятельности». Оно усилило права исследовательских организаций на результаты исследований и разработок, финансируемых за счет бюджетных средств.

Еще более важный шаг был сделан 2 августа 2009 года, когда был принят Федеральный закон № 217, разрешающий коммерциализацию результатов исследований, созданных в бюджетных образовательных и исследовательских учреждениях, с сохранением прав на интеллектуальную собственность теми учреждениями, где проводились эти исследования. Это была попытка скопировать американский Акт о внесении поправок в законы о патентах и товарных знаках от 1980 года, который еще принято называть актом Бея – Доула. Согласно ему университеты могли сохранять за собой права на интеллектуальную собственность и на результаты своей исследовательской деятельности. После его принятия во многих американских университетах открылись офисы передачи технологий, стимулирующие коммерциализацию результатов исследований.

В последние годы в России с большим энтузиазмом восприняли идею офисов передачи технологий. В некоторых случаях этот энтузиазм даже превосходил американский. Некоторые в США критически воспринимают акт Бея – Доула: они опасаются того, что стремление к коммерциализации скажется на основной образовательной функции университетов. Но в России к подобной критике не прислушиваются{196}. К тому же в России существует ничем не оправданное мнение, что в США вопросы интеллектуальной собственности по-прежнему находятся в центре горячих обсуждений, особенно в таких областях, как цифровые технологии{197}. Для России характерна тенденция к слепому копированию «завершенных систем» из других стран без понимания того, что эти системы вовсе не идеальные, что они находятся в постоянном развитии и содержат в себе острые противоречия. В своем порыве развивать коммерческое применение результатов научных исследований университетов и других исследовательских учреждений русские часто упускают из виду, что в большинстве западных университетов действуют жесткие правила, не допускающие неправомерного использования этих привилегий, коррупции, которая уже стала основной российской проблемой.

С наглядным примером этого я столкнулся в 2010 году, когда посещал факультет вычислительной техники одного из ведущих российских государственных университетов. Я узнал, что один из профессоров факультета параллельно возглавляет успешную частную компанию по разработке программного обеспечения. Когда я спросил его, где находится офис его компании, он ответил: «Здесь, в университете». Другими словами, профессор попросту использовал оборудование, коммуникации и студентов государственного вуза в целях собственного бизнеса. Я поинтересовался, не считает ли он, что что-то должен платить университету за пользование его электроэнергией, помещениями, компьютерами, кадрами. На что он ответил: «Я ему ничего не должен. Они должны быть рады, что я у них работаю». Сопровождавший нас американский юрист был поражен и заметил: «По сути, здесь вообще нет никаких правил». Хотя мой родной институт, MIT, – известный коммерциализатор исследовательских результатов, подобное злоупотребление там было бы невозможно.

Таким образом, хотя за последние 20 лет Россия и добилась значительного прогресса в развитии законодательства в области патентного права, интеллектуальной собственности и коммерциализации технологий, ее законодательная система по-прежнему остается очень уязвимой и запутанной. Патентные законы до конца не апробированы, существуют неразрешенные противоречия между ними и остальной правовой системой. Предприниматели, профессура университетов, государственные служащие – все с легкостью нарушают правила игры, поскольку никто не знает точно, каковы они. Предприниматели не чувствуют себя в безопасности, опасаясь, что если они приобретут слишком много власти и влияния, государственная машина обратится против них, как это произошло с одним из самых богатых и талантливых бизнесменов постсоветской России Михаилом Ходорковским. России еще предстоит проделать длинный путь, прежде чем в ней будет выстроена адекватная правовая система, регулирующая область инноваций и предпринимательской деятельности.

Очевидно, что влияние правовой системы на инновации не ограничивается только патентным правом. Предприниматели должны чувствовать себя защищенными законом во всей своей деятельности, а не только в использовании инноваций. Люди, обвиненные в преступлении, должны чувствовать, что у них есть шанс на оправдательный приговор. Тот факт, что вся российская правовая система подвержена политическому влиянию и что судьи не являются по-настоящему независимыми, поднимает гораздо более масштабные вопросы, чем законодательство в области патентования и интеллектуальной собственности.
Tags: Восток - Запад, Россия, цитаты, экономика
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
Comments for this post were disabled by the author