Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

А.С. Панарин о пассионарности


Современное сознание цивилизационного единства не имеет ничего общего ни с имперской "волей к власти", ни с ностальгическим эстетством филологов, воскрешающих языки ушедших культур. Это, скорее, сознание инвариантов нашего общественного бытия — неперерешаемых условий совместного существования народов, игнорирование которых грозит гибелью каждому.

Остановимся на геополитических факторах, влияющих на судьбу Рима, рассмотрим
их в соответствии с нашей методологией гуманитарного анализа. Рим на то и Рим, что
стоит в центре Вселенной (по меньшей мере — в центре своей ойкумены). К нему,
олицетворяющему силу, величие, обращены взоры, ожидания, надежды одних, опасения,
страх, ненависть, зависть других. Парадокс Рима состоит в сочетании величия и
одиночества. "Рим ненавидят потому, что ему завидуют", говорили во времена Марка
Аврелия. Но примерно то же говорили американцы о своей стране в послевоенную эпоху.
В случае СССР страха было, пожалуй, больше, чем зависти, но тем сильнее ощущался
парадокс одиночества силы.

Следовательно, чтобы "держать" Рим, нужна большая воля и большая сила —
пассионарность особого рода. В отличие от Л.Н.Гумилева мы не склонны понимать
пассионарность натуралистически: как особое состояние этноса, связанное с его
физическим возрастом (юностью). Если понимать человека как "животное религиозное"
(Л.Фейербах), пассионарность выступает как величина, измеряемая приобщенностью к
вере — острому переживанию полноценного смысла жизни. Волю и решимость
подрывает не возраст отдельного человека или этноса, а утрата смысла жизни —
смысла пребывания в потоке истории. Если, в результате духовных преображений, смысл
жизни вновь обретается, возвращается и пассионарность. Подчеркнем одно
обстоятельство, связанное с временным измерением пассионарности. Она менее всего
проявляется в культурах срединного времени, ориентированных на повседневность.
Романтики — эти пассионарии европейской культуры, потому и осуждали буржуазию,
мещанскую культуру "рыцарей повседневности", что она, в частности, сопровождается
холодной, культурно бесплодной рассудочностью.

Исследования в области экономики как гуманитарной науки показывают, что даже
в сфере производства богатства решающую роль играют не материально-технические и
профессиональные знания как таковые, а высокий уровень мотивации. Тихоокеанская
цивилизация значительно опередила атлантическую в экономической области, хотя до сих
пор уступает ей и в сфере производства патентов, и по квалификационному уровню.
Высокообразованный квалифицированный работник Запада теряет пассио-нарность — ас
нею дисциплину, прилежание, способность устоять перед соблазнами девиантного
поведения. Когда говорят о Западе как "экономической империи", оперируя понятием "мира-экономики" (Валлерстайн), забывают, что способность той или иной цивилизации
"завоевывать мир" измеряется не столько экономикой, сколько волей к жизнетворчеству,
самоутверждению, одной из форм проявления которых может выступать экономическая
экспансия.

Пассионарность связана с чувством горизонта — преодолением повседневной
конъюнктуры с помощью долговременных установок. Долговременность бывает двух видов: устремленная назад, к далекой традиции, священным заветам и устремленная вперед в обетованное будущее. В этом смысле можно различать пассионарность завета — острое переживание причастности к традиции, готовности всеми силами защищать ее и пассионарность обетования или исторического проекта.
Великие цивилизации прошлого — Египет, Ассирия, Индия, Китай отличались
пассионарностью завета: они консолидировались посредством анамнесиса (припоминания). Их величественные, в деталях разработанные ритуалы, высокое смирение перед каноном, феноменальная память как средство сохранения культурного прошлого на коллективном и индивидуальном уровне — свидетельствуют о стратегии анамнесиса.

Цивилизации ослабевали, рушились тогда, когда возникали сбои в механизме анамнесиса, когда прошлое переставало воодушевлять потомков: культурная память тускнела, нарушение канона не тревожило религиозную совесть. Люди начинали жить конъюнктурно-сиюминутным. Тогда и земля, на которой они жили, не выступала священной землей, воспринималась ценностно нейтрально — как площадь, территория и т.п. В такие периоды снижается готовность защищать свою землю, охранять геополитическое пространство. Пространство, утратившее символическое значение, насыщенность культурными, ценностными смыслами, из безусловной ценности становится условной — по ее поводу можно торговаться...

Однако история цивилизаций знает и другой тип пассионарности, связанный с
выходом из повседневности не в священное прошлое, а в обетованное будущее.
Первый, западный Рим, погиб, потому что потерял способность к анамнесису —
воодушевлению традицией. Граждане Рима стали конъюнктурно мыслящими — в политике, экономике, культуре. Они разучились процедуре отнесения к ценности, стали безучастными, безответственными фаталистами, то и дело ссылающимися на не зависящие от них обстоятельства и тем оправдывающими бездеятельность. Варвары во всем уступали им — в образовании, культуре, администрации, военной технике. Но они обладали большей жаждой жизни, ибо чувствовали себя исполнителями воли предков, а не рабами случая.

Вышедший из средневековья новый Запад, наследник Римской империи,
сфокусировал сознание на решении главной задачи, как избежать участи старого Рима.
Посредством соединения античного Логоса с христианским обетованием была обретена
пассионарность нового типа — связанная с воодушевлением будущего. Западная
цивилизация перешла от пассионарности завета к пассионарности обетования — освоила
проективный тип культуры. Поэтому она является едва ли не единственным типом
цивилизации, который не разрушается в условиях массового общества. Массовые общества — общества без прошлого, для них наследие — мертвый звук. Чтобы воодушевить массового человека, примирить его с тяготами индустриального труда, остается предложить ему заманчивый проект будущего. Концепция "отложенного счастья" в чем-то заменяет традиционную религиозную аскезу. Особенность проективной пассионарности в том, что она претендует не столько на уникальность (как цивилизации, воодушевляющие себя через анамнесис), сколько на универсальность.

Проективный тип культуры характеризуется соперничеством: конкурсом проектов
светлого будущего на глазах у всего мира. Отсюда — идеологическое соперничество
сверхдержав — "Римов" — носителей всемирных проектов. Что в этих условиях может
означать тезис С. Хантингтона о замене идеологического противоборства цивилизационным?
То, что современные постиндустриальные общества перестали быть массовыми и снова
живут памятью, воодушевляются посредством анамнесиса? Или же проективный тип
культуры сохраняется в качестве доминирующего?

Вопросы касаются судеб человечества. Ясно, что проективный тип пассионарности
выражает энергию прометеева человека — покорителя природы. С этой точки зрения
несомненно, что современным обществам, ввиду угрозы глобальной экологической
катастрофы, предстоит либо отказаться от проективного типа существования, либо
существенно преобразовать проективную культуру, внеся в нее дополнительные правила,
запреты. Утрата пассионарности, чувствуемая на Западе и особенно в России, несомненно
связана с банкротством старых проектов. На Западе специфический темперамент
проективного типа (историцизм, прогрессизм) был в значительной мере охлажден
ориентацией на срединное время, повседневность. В России стратегия ухода от крайностей традиционализма и проективизма в повседневность удается хуже. Во-первых, это связано с особенностями нашей культуры, в которой менее развито чувство меры. Социальные типы вместо того, чтобы концентрироваться вокруг ''золотой середины", поляризуются по краям.

Это касается и временного типа дифференциации (идентификаций с традицией,
историческим проектом), и социальной, нравственной, идеологической. Во-вторых, в
условиях многонациональности невиданного многообразия этнических традиций, трудно
представить себе, при каких условиях процедуры анамнесиса могли бы не разделять, а
сплачивать гигантскую суперэтническую общность, какой является Россия. Следовательно,
для нее проективный тип пассионарности является единственной альтернативой как
деструктивной энергетике фанатичного этноцентризма, так и декадентскому безволию,
безразличию, беспринципной конъюнктуре, не способной к перспективным созидательным решениям.

Проективный тип жизнестроения обладает еще одним важным потенциалом —
способностью сублимировать народные языческие стихии в созидательное политическое
творчество. Народная "смеховая" культура, описанная М.Бахтиным, является важнейшим
противовесом и педантичной "серьезности" господствующей идеологии, склонной впадать в схоластику, прожектерство, и бюрократическому педантизму государственной организации, преследующей инициативу в качестве "своеволия". Сила народа определяется не только такими "измеримыми" качествами, какими является профессионализм, дисциплина, усердие, но и специфическим, бьющим через край полнокровием низового Эроса, проявляющимся в озорстве фольклора, раскованности танца, приключениям богатыря Васьки Буслаева, удаль которого по ту сторону функционального.

Характерно, что мудрость православной церкви проявилась в том, что энергетика низового язычества не просто подавлялась, а интегрировалась в христианский канон. Не случайно многие праздники (Ивана Купалы) представляли встречу и примирение двух традиций: малой народной, восходящей к языческой стихийности, и великой письменной, канонической. К наиболее отвратительным преступлениям большевизма относятся не только изуверства погромного атеизма, разрушение религиозных u1087 письменных традиций, но и умерщвление духа народной смеховой культуры (вездесущее запретительство "передовой идеологии"). Стихия народного вольнолюбия была использована большевизмом в качестве тарана, разрушающего прежний порядок. Когда же установился "новый порядок", энергетика низового вольнолюбия стала подавляться с неслыханной жестокостью.

С этим связан упадок пассионарности нашей цивилизации. Озорной дух низового язычества — важный резерв народа на трудных, непредсказуемых путях истории. Не случайно он так ценим во Франции — стране, отличающейся драматизмом истории. От Ф.Рабле ("Гаргантюа и Пантагрюэль") до Р.Роллана ("Кола Брюньон") великая литературная традиция поощряла этот дух, заботилась о его реабилитации перед судом официозной серьезности. У нас, к сожалению, ему меньше повезло в этом отношении. Классическая русская литература слишком рано удалилась от ренессанской гармонии в крайности идеологии социального служения и справедливости.
Поэтому-то у нас практически не нашлось убежденных защитников народной смеховой
культуры. А между тем она — важнейший резерв и источник пассионарности.

Последнее хорошо понимали столь проницательные мыслители, как Д.Андреев,
называющий язычество "прароссийским мифом". Итак, еще одно искусство ''быть Римом" — умение интегрировать, подключать к цивилизационному творчеству, не подавляя и не
атрофируя стихию низового вольнолюбия. Рим не состоится в двух случаях: когда подавляет языческую стихию вездесущим теократическим или бюрократическим запретительством (вместо пассионарности воцаряется всеобщее безынициативное "уныние") и когда стихия вырывается наружу в качестве отрицательной величины — слепой разрушительной силы, мстящей порядку за неуемное запретительство и доктринерское упрямство. Предчурствием трагического противостояния высокомерного Порядка и низовой языческой стихии полна русская былинная традиция.

Б.П.Вышеславцев разрабатывает одну из возможных методик "понимающего"
обществоведения: проникновение в коллективное подсознательное народа путем обращения к его эпосу. Процедура, напоминающая психоаналитическую процедуру расшифровки комплексов через анализ сновидений: "Чтобы понять душу народа, надо... проникнуть в его сны. Но сны народа — это его эпос, его сказки, его поэзия..."202. В этой связи Вышеславцев указывает на былину об Илье Муромце и его ссоре с князем Владимиром, обладающую поразительным историческим ясновидением. "Однажды устроил князь Владимир "почестей пир" "на князей, на бояр, на русских богатырей", "а забыл позвать старого казака Илью Муромца". Илья, конечно, страшно обиделся. Натянул он тугой лук, вложил стрелочку каляную и начал стрелять... В кого бы вы думали? "Начал он стрелять по Божьим церквам, да по чудесным крестам, по тыим маковкам золоченым".
И вскричал Илья во всю голову зычным голосом: "Ах, вы голь кабацкая (доброхоты
царские!), Ступайте пить со мной заодно зелено вино, Обирать-то маковки золоченые!" Тут-то пьяницы, голь кабацкая Бежат, прискакивают! радуются...
Вот вам вся картина русской революции, которую в пророческом сне увидела древняя
былина: Илья, этот мужицкий богатырь, олицетворение крестьянской Руси, устроил вместе с самой отвратительной чернью, с пьяницами и бездельниками, настоящий разгром церкви и государства..
.
Русская былина, как представляется, меньше упрощает "проблему Рима", нежели
традиционная ностальгическая историография. Одно дело, когда Рим разрушается
варварством — "внутренним и внешним пролетариатом", маргиналами. Другое дело, когда в его разрушении принимает участие один из центральных элементов социума, еще накануне олицетворявший верноподданическую лояльность. Легче сваливать причины катастрофы старой России на инородцев и компрадоров, труднее понять, почему крестьянство — это воплощение традиционной твердыни — стало крушить то, чему служило, попирать то, что признавало священным. Открывается проблематичность "римского порядка" как такового: он оспаривается не только извне — иноземными маргинальными элементами, но и изнутри, со стороны тех, кто представлял его опору.

Из этой сложности вытекает другая, относящаяся к стратегии выхода из катастрофы.
Если разрушителями Рима признать маргинальные, инородческие элементы, для воссоздания его достаточно диктатуры, способной эти элементы сокрушить. Если же понять, что виновными являются центральные элементы социума, захваченные инверсионной лихорадкой (неистово отвергается то, что вчера признавалось священным), стратегия возрождения на порядок осложняется. Одно дело — внешние идеологические, социокультурные, военно-политические вызовы, другое — бунт языческих стихий внутреннего свойства. Их нельзя подавить, уничтожить, их необходимо сублимировать в новых формах социального, государственно-политического творчества.

Когда говорят, что СССР в качестве наследника российской империи — "третьего
Рима" подорвали силы западничества, указывают на одну сторону проблемы — элементы,
вооруженные альтернативной идеологией (либерализм против коммунизма). Когда же
отдают отчет в неслыханном разгуле асоциальных массовых стихий, враждебных любому
цивилизационному порядку, к какому бы типу, восточному или западному, он ни
принадлежал, вскрывают более глубокий пласт, относящийся к взаимоотношению Хаоса и
Космоса в рамках нашей цивилизации...

(http://www.auditorium.ru/books/668/p2.pdf)
Tags: Панарин, цитаты
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
Comments for this post were disabled by the author