Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

А.С. Панарин. "Почему пал Рим?"


…Легко любить родную землю, свежую и чистую, как невеста. Именно эта любовь зафиксирована в пасторальных мотивах классического литературного и художественного пейзажа. Патриотизм, питаемый такой любовью, светел, лишен надрыва. Но каково любить поруганную, оскверненную землю, переставшую откликаться на потребности в Добре, Красоте, отдохновении. А ведь другой нет и не будет. Здесь, на грани отчаяния, поиски духа, устремленного в пространственную горизонталь, ищущего заповедные, неоскверненные в экологическом и социокультурном отношении места Отчизны, сменяют вектор и обращаются вверх или вовнутрь (в религиозной логике эти направления тождественны), для обретения духовной Родины. Что такое Россия как духовная Родина, в чем ее удаленность, а в чем — тождественность поруганной земле отцов, истории, традиции?

С самого начала ясно, что геополитическая и цивилизационная идея
суперэтнического единства (интеграции) и экологическая идея лишены у нас того привкуса "контркультурной" экзотики, интеллигентского стилизаторства (в духе "ретро"), которым они отдают на Западе. России эти идеи предстоит освоить всерьез — без этого не выжить.

Почему пал Рим? "Если общее свойство старого и нового Рима состоит в том,
что оба они пали, то всего важнее знать, отчего они пали и, следовательно, чего должно
избегать третьему, новейшему Риму, чтобы не подвергнуться той же участи..." Ответ
на вопросы В.Соловьев формулирует не в модном тогда духе социально-экономического
детерминизма, а в русле христианской парадигмы. В частности, отмечает он, второй Рим,
Византия, пал в силу лицемерия духовной (религиозной) власти, предавшей назначение
верховного независимого нравственного судьи в угоду амбициям светской власти,
своекорыстия верхов. Нам это объяснение представляется отнюдь не менее
убедительным, чем доводы эко-номикоцентризма, ссылающегося на конфликт между
производительными силами и производственными отношениями.

Обратимся к нашим дням. Почему народ с мстительным злорадством наблюдал
падение КПСС (а вместе с нею — и СССР)? Только ли потребительская
неудовлетворенность не давала ему покоя? И накануне падения Византии, и в 1917, и в
1991 г. речь шла об одном и том же: народ потому поверил вольнодумным критикам
господствующих идеологий, пошел за ними, что идеологии обанкротились духовно,
превратившись из воплощения веры в олицетворение правящего лицемерия. Не дух
просвещения подрывает господствующую церковь — расцвет культуры падает на те
времена, когда Церковь и Просвещение сотрудничают, — а идущее сверху лицемерие. В
политической истории правящих классов наступает момент, когда они начинают тяготиться аскезой идеологии, стремятся адресовать запреты низам, сами практикуя вседозволенность. Если господствующая идеология (церковь) потакает такому "двойному стандарту", заговорщически подмигивая правящим сибаритам, рано или поздно тайна раскрывается, низы отворачиваются от нее.

Дворянство отвернулось от православия, постепенно превращаемого в "веру для
туземного населения". Такая вера, фактически отрываемая от большой письменной
традиции, лишаемая притока свежих идей, незаметно деградирует, оказывается
незащищенной перед напором модных просветительских веяний. Когда к этому добавляется подозрение в лицемерии, потакании беспределу власть предержащих, церковь низлагается.
Нечто аналогичное произошло с коммунистической "церковью" в бывшем СССР. Правящий слой как более информированный, имеющий возможность сравнивать, постепенно разуверился в коммунистической утопии. Но главное — он стал тяготиться
коммунистической "аскезой", мешающей узаконить свой образ жизни, реальные
экономические возможности. Низами вначале подвергалась сомнению не коммунистическая идея как таковая, выступающая для них как превращенная форма христианской сострадательности и социальной справедливости, а лицемерный характер
коммунистической церкви. Прежде, чем интеллигенция усомнилась в идеологии по
просвещенческим соображениям, народ усомнился в ней по критериям нравственной
аутентичности.

Первая причина падения "Римов" — подчинение духовной власти власть
предержащим, профанация священного текста в угоду правящему своекорыстию. В
результате "текст" утрачивает мобилизующий, интегрирующий характер, единое духовное
пространство распадается, вслед за этим начинает распадаться и единое политическое
пространство, которое отныне приходится удерживать голой силой.

Вторая причина падения связана с нарушением принципа единой исторической
судьбы населяющих "римскую империю" народов. Рим велик до тех пор, пока владеет
механизмами натурализации этносов в единое пространство-время. Гражданин Рима
обладает двойной идентичностью — этнической и "имперской" (цивилизационной); одна
носит приватный характер, относящийся к обиходу, культурному ритуалу, вторая —
гражданский, охватывающий общественные роли личности. Этническое измерение
относится к архаичным пластам сознания, пребывающим в таинственном резерве.
Маргинализация этнической идентичности сохраняется до тех пор, пока действует принцип единой межэтнической судьбы, объединяющей граждан обнадеживающей исторической перспективой. Каждый должен быть убежден, что живет в "лучшей части мира", при этом живет по законам суперэтнической общности, не знающей избранных народов.

Римская идея иссякает, Рим клонится к падению в двух случаях: когда рядом
появляется "второй Рим", представляющий более соблазнительный пример, и когда
нарушается принцип единой суперэтнической судьбы в пользу того или иного
привилегированного этноса. В случае с бывшим СССР эти два фактора сыграли
последовательно. Сначала восточная сверхдержава проиграла западной соревнование за
будущее — увлекательную историческую перспективу, а затем начались игры сепаратизма (открытые по инициативе самой послеавгустовской России), попытки "эмиграции" этносов из единого евразийского пространства, нарушение принципа единой судьбы. Применительно к СССР можно говорить о нарушении трех типов консенсуса,
поддерживающих общественную стабильность.

— Совместное следование духовной аскезе как верхами, так и низами общества.
Нравственно-религиозный завет должен отличаться такой силой, чтобы его не могли
поколебать ни скепсис Просвещения, ни прельщения других кодексов веры. Нарушение
духовного консенсуса верхами означает, что эрудиция Просвещения деградировала в духе
утилитаризма и гедонизма. Между истиной и Добром вырывается пропасть, потому что
наука становится "веселой наукой", односторонне ориентированной на снятие ограничений ("Если Бога нет, все дозволено"). Когда повзрослевшая "постклассическая наука" снова открывает ограничения, становится поздно: просвещенные гедонисты, успевшие отпраздновать смерть Бога в культуре, не хотят внимать никаким резонам. Массовое потребительское сознание склонно внимать науке с одной разрешительно-попустительской стороны. Здесь наука быстро завоевывает популярность. Как только она переходит к запретам (в частности, экологическим), обнаруживается ее неспособность эффективно влиять на ценности, поворачивать вспять тенденцию (нигилистической вседозволенности. Встает вопрос о новой Реформации.

— Духовные основания служилого государства. Дестабилизирующий характер
вестернизации проявляется в том, что она, как правило, носит односторонний характер.
Послабляющим, эмансипаторским эффектом она обращена к верхам общества; а ее
издержки, зачастую безмерные, несут низы, загоняемые в гетто "азиатчины". Как
отметил Д.П.Кончаловский: ''Самым важным... является то, что одновременно с
европеизацией высших классов, аристократии и дворянства... одновременно с их
постепенным раскрепощением от государственного тягла, крестьянство, т.е. основная
масса русского народа, в период от Петра Великого до Екатерины II постепенно все
более закабалялась властью помещиков и тем самым решительно отбрасывалась к полюсу
жизни, диаметрально противоположному Европе".

Большевизм, срывший вестернизированный слой в России и по многим показателям отбросивший ее далеко назад, по-своему восстановил консенсус служилого
государства. Сталинизм не только вернул крепостничество в деревню — он возвратил
систему тотальной государственной рекрутчины, подчинив ей и правящую номенклатуру,
над которой повис дамоклов меч деспота-вседержителя. При Брежневе этот консенсус
был нарушен: номенклатура начала явочным порядком утверждать "неслужилый" статус,
фактически ведя "западный образ жизни". Нынешняя номенклатурная приватизация
стала завершением и конституционно-правовым оформлением этого латентного процесса.
Чтобы сделать его необратимым, преодолеть небезопасную цикличность российской
политической истории, номенклатура решается на крайние шаги: разрушение российской
государственности, с одной стороны, основ народной аскетической культуры — с другой.

Между тем, долговременный исторический опыт показывает, что наше пространство
обладает особой геополитической жесткостью: чтобы выжить в нем, нужна
государственность, существенно отличающаяся от того "государства минимума", которое
стало эталоном западного либерализма. В нашем пространстве требуется существенно
иной баланс общественно необходимого времени: доля ратно-служилого и
административно-политического времени здесь всегда будет значительно выше, чем в
стабильном западном пространстве, доля производительного (экономического) времени
— соответственно ниже. Внимая сарказмам наших западников в адрес "восточной
антиэкономики", следует четко различать то, что в самом деле достойно осуждения в
качестве отжившей архаики, от того, что принадлежит к неперерешаемым особенностям
нашего общественного бытия. Безотносительно к тому, готова ли к этому наша
властвующая элита и обслуживающий ее словоохотливый либерализм, консенсус
служилого государства предстоит восстанавливать в какой-то новой форме.

Сегодня, когда кризис государства и деформация геополитического пространства
достигли своего предела, потребуется, вероятно, новое повышение роли служилого
времени в бюджете национального времени и сопутствующая этому рокировка
доминирующих общественных типов. В этом, может быть, самый разительный из
парадоксов нашей реформационной эпохи. Реформаторы замыслили искоренить героику
"антиэкономики", заменив ее позитивным хозяйственным творчеством
индивидуалистического типа. Но разрушение государственности объективно требует
нового резкого увеличения доли служилой "антиэкономики", без чего нации не удастся
восстановить жизненное пространство.

В свете этих задач многие симптомы времени приходится интерпретировать по-
новому. Когда смотришь на предельно агрессивный тип самоутверждения "крутых
парней" из нового поколения, их милитаристскую психологию, их неожиданную
"стайность", может показаться, что мы имеем дело со своего рода антитоталитарным
комплексом — реакций на длительную вынужденную приниженность личности,
готовящейся теперь к новому, неподопечному существованию в рамках гражданского
общества. Многое, однако, заставляет усомниться в том, что мы имеем дело с
подготовкой к самодеятельному существованию. Психология "крутых" героев настолько
далека от того, что требуется в настоящей продуктивной экономике, настолько близка к
архетипам кочевнической "удали" набега и захвата, что трудно представить те меры,
посредством которых общество могло бы вернуть их к добродетелям трудового образа
жизни. А если исходить из гипотезы, что нашему обществу в ближайшем будущем
понадобятся люди служилой аскезы, в том числе и в ее массовых воинских формах,
черты нынешнего крутого поколения станут выглядеть в высшей степени
симптоматичными, соответствующими замыслам и хитростям "исторического разума".

Рискованное, но в то же время правдоподобное предположение состоит в том, что
обычные институты гражданского общества, от семьи до предприятия, вообще не в
состоянии по-настоящему социализировать новое поколение, укротить его отпущенные на
волю стихии. Это будет под силу государству, которое сумеет сублимировать предельно
высокие стихийные энергии, придав им форму напряженнейшего политико-
административного и геполитического творчества. Развал евразийского пространства
добавил к глобальным проблемам человечества проблему крушения международной
политической стабильности. Безотносительно к тому, успело ли человечество (его
западная часть) это осознать, ко всеобщим условиям выживаемости добавилось новое:
восстановление государства, способного контролировать евразийское пространство,
организовать его в форму жизнеспособной структуры. В этом пункте усматривается
совпадение национальной задачи, вставшей перед Россией, с современными
общечеловеческими задачами.

— Межнациональное согласие, основанное на принципе нераздельной
коллективной судьбы, объединяющей большинство народов постсоветского пространства.
Этот принцип был нарушен в ходе пресловутого "парада суверенитетов", социально-
политическим основанием которого явилось властолюбие местных элит, а соц-
иокультурным — западнический гедонистический комплекс, подрывающий нравственно-
религиозные основы мироздания. Западнический соблазн выразился в попытках
сепаратным образом, в обход других, "эмигрировать" в "европейский дом". Россию
прельщали предпочтениями, обещаемыми ей как главному кандидату в "европейский
дом", при условии, что она сбросит "гириазиатчины", откажется от обременительного в
экономическом, политическом, военном отношении "имперского наследия". В свою
очередь другим республикам бывшего СССР давали понять, что они — наиболее
предпочтительные кандидаты в "европейский дом", при условии полного разрыва с
Россией. Так притяжения и отталкивания современного мира интерпретируются с позиций исторически безответственного и завистливого потребительного сознания, не знающего культурных корней и привязанностей, и преследующего одну сиюминутную выгоду. Бег наперегонки "навстречу Западу", перемигивание с ним за спиной бывших собратьев — политика, подменившая, великий созидательный принцип нераздельной коллективной судьбы народов, живущих в едином цивилизационном, геполитическом ареале.

Парадокс современного российского реформаторства заключен в его
приверженности архаичной идее государства-нации. В то время как в Западной Европе
либерально-демократическая идея совпадает с идеей цивилизационной интеграции
Запада, у нас она оказалась союзницей этноцентризма и сепаратизма. Сегодня, когда
народы успели накопить негативный опыт "самостийности", убедиться, что "европейский
дом" остается закрытым практически для всех (кроме республик Прибалтики), создаются
объективные предпосылки для реинтеграционных процессов. Но чтобы эти процессы не
осуществлялись методом проб и ошибок, не тормозились влиянием конъюнктуры,
необходимо зрелое цивилизационное сознание.

В основе государственной политики
должно лежать ясное сознание того, что Советский Союз был не произвольным
конгломератом народов, а формирующейся цивилизационной системой. Специфика этой
системы — в ее промежуточном, между Западом и Востоком, характере, что
периодически ведет к кризисам идентичности, появлению проблемы "маргинальных"
пространств, оспариваемых или соблазняемых соседями. Впрочем, особенности нашего
цивилизационного пространства не являются уникальными. Любая цивилизация
представляет достаточно гибкий организм, включающий относительно устойчивое ядро и
мягкую периферию, подверженную вызовам и соблазнам. Именно поэтому необходимо
иметь элиту, отличающуюся цивилизационной идентичностью, чувством исторического
ареала и решимостью его защищать. На Западе, в рамках ЕС формируется политическая
элита, отличающаяся двойной идентичностью, национальной и европейской
(цивилизационной).
Tags: Панарин, цитаты
Subscribe
promo kot_begemott август 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
Comments for this post were disabled by the author