Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

"Православные ведьмы", или этюды о бабской религиозности


Полный текст здесь: http://vera.mipt.ru/dev/churchnwoman/derzai.html

Когда преграды нет…

Нет, без мужиков никак нельзя, — отрезала С. Н. Она сделала этот глубокомысленный вывод после пожара в дачном поселке, которому была свидетельницей и в определенном смысле участницей* — О доме и речи не шло, чтобы спасать его — полыхнул как спичка в такую жару, — но там остался дед! И все мы ужасались и рыдали, что он там внутри, и кричали, ну, Юлька за иконой сбегала, и мы с ней вокруг дома носились, Люська яйца пасхальные в огонь бросала... А мужики!. . Я, конечно, от волнения и слез ничего не воспринимала, но возмущалась, как они медлят, буквально еле двигаются, по ведерку воду носят! И вдруг смотрю — уже деда вываливают из окошка! Оказывается, они ведерками пролили коридорчик в огне и кто-то смог туда нырнуть... понимаешь, вроде не сговаривались, но ведь каждый встал на своем месте, и по порядку, без шума... О, потом уже всплыла в памяти потрясающая деталь: наш сосед полковник пришел в перчатках, с топором и своим ведром! Знал заранее, с чем ходят на пожар, представляешь?!

Нельзя не признать, что так действовать, по плану (ну там стратегия, тактика) — мы не способны: эмоция “удушливой волной” мгновенно смывает крупицы здравого смысла и несет нас неведомо куда, ввергая в водоворот страсти и потопляя в ее ненасытной пучине — впрочем, если не встретит преграды; возможно, злоба Иезавели поддалась бы укрощению в самом начале, имей характер ее муж Ахаав; а сварливость Ксантиппы могла быть умерена, не будь Сократ так поглощен философией, а жестокость Салтычихи исцелилась бы одним равносильным противодействием. Ибо страсть наша в большинстве случаев разумно уравновешивается практичностью: можно по-трепыхаться, но в меру, чтоб не пораниться, а подчинение сильному нас не роняет и гармонии не нарушает.
Но когда преграды нет... У нас же если любовь, то безумная, если горе, то безысходное, если тоска, то безутешная, если смех, то безудержный... Сплошной безпредел — или бес-предел? Почтенная мать троих детей от вполне благополучного венчанного брака вдруг вознамерилась всё бросить и устремиться за “возлюбленным”, которого, по миновании этой напасти, вспоминала с брезгливым недоумением:
— Как я могла? Наваждение!

НавОждение? А пресловутая “женская обида”: “Мой милый, что тебе я сделала1.” — и с обрыва в омут или под поезд... <...>

Infirmior vaza, немощной сосуд—сказано не только об анатомических различиях; женщина, тесно связанная с природой из-за функции возрождения жизни, так же, как природа, беззащитна, она подвластна стихиям в ней самой и вне ее (о. А. Ельчанинов); приходится согласиться с язвительным замечанием какого-то женоненавистника о том, что в женщине мышление и чувствование составляют одно целое*; воля, самоконтроль, рассудительность — для нас это скучные слова, обозначающие тяжкие вериги, настолько чужие, что их и примерять неинтересно.
Сильный пол умеет себя поберечь: отгородиться от депрессивной эмоции, переключившись на работу или спортивные упражнения, ну и утешиться испытанным мужским способом, напившись до полусмерти. Мы же предпочитаем с мазохистским любо-страстием расковыривать свои раны, искать объяснения, пытаясь нащупать во тьме душевного хаоса потерянную опору и все глубже утопая в океане непрощаемой — своей! — вины и неутолимой боли. Безсмысленно и крайне опасно для нас пробовать залить горе вином; при активном содействий “лукавого гражданина” женщины спиваются очень быстро: острые поначалу терзания совести дают повод для новых и новых возлияний, а по времени окончательно парализованная воля и кошачья живучесть научают существовать, приспособившись к любому позору.

...Kаждая из нас может заметить похожий губительный процесс, понаблюдав хотя бы недолго за вибрациями своего потока сознания — или подсознания. В одном рассказе героиня, облачившись в шикарное новое платье, идет в гости, предвкушая интересное общение с милыми людьми; спокойная, полная достоинства, “не красавица, но в общем ничего, особенно в этом платье”, которое “может быть, чуть-чуть рисковано, зато подчерк индивидуальность”. Но еще с порога она замечает “кривляку А. ”, и на ней...“такая юбка! И элегантная, восхитительная блузка! А я в дурацком красном... как знамя! Орясина несуразная...”; как нарочно, сыплются безтактные реплики, болезненные вопросы — “нервы, как оголенные провода, искрят от ничтожных разговоров и плоских острот”... вечер, конечно, испорчен. Она уходит, рассорившись со всеми, чтобы потом всю безсонную ночь сводить счеты с “комплексами”, предаваясь разрушительным мыслям о своей фатальной невезучести и вконец неудавшейся судьбе. Кстати, об этих зверях, выпускаемых на арену, когда мы недовольны, о нервах:
— Что вы, — уверяла одна простодушная старушка, — нет никаких нервов и нервозов, они называются — страсти.<...>

...Сто лет назад одна благочестивая вдова напечатала записки о том, как ее наставлял на путь истинный о. Иоанн Кронштадтский. Читаешь их — и мороз по коже, потому что за бесхитростным рассказом генеральши проступает страшноватенькое “вечноженственное”, глухое самоупоение, перед которым вынужден отступать и самый гениальный духовник: она просит благословения на монастырь (“у меня нет своей воли, батюшка, как вы прикажете”), но все восемь лет, охваченных дневником, так и мотается с места на место. В Орле хорошая игуменья, но мало духовности, в Леушине кельи нет приличной, на подворье в Петербурге — сыро... И всюду слишком много “отвратительных людей, носящих маску святости”... Она добросовестно, для истории, записывает слова о. Иоанна, отнюдь не принимая их на свой счет, например: “ничего нет тяжелее, как быть духовно слепым”, и заливается слезами, искренне не понимая, почему холоден с ней батюшка, как видно, временами изнемогающий от тщетности своих усилий...

А преподобный Авмросий письменно отбивался от благодетельницы, которая, пожертвовав деньги, глаз с них не спускала, все траты критиковала: и дом слишком большой строили, и рабочим слишком много платили, и, опять-таки, духовность хромает... А сколько бумаги, чернил и драгоценного времени извел великий старец, урезонивая монашек, вечно недовольных и пеняющих на внешние обстоятельства...<...>

...В монастырях обитает немало бездетных женщин, которые при внешней корректности, исполнительности и даже ревности наглухо лишены — ох, не любви, где там, — но даже какого-либо интереса к окружающим; посему они обходятся без конфликтов и при спокойном характере могут никогда не узнать о своем душевном изъяне. Благопристойная маска аскетической отрешенности скрывает равнодушие на грани аутизма ко всему, кроме собственной персоны. <...>

Свет мой зеркальце…

Мы с раннего детства смотрим на себя чужими глазами, оцениваем со стороны, желая, конечно, быть объектом восхищения: “Свет мой зеркальце, скажи...”. Маленькая девочка, примеряя новый наряд, лепечет в экстазе:
— Какая па-а-а-тя!
Она спела — ей похлопали, спела еще — похлопали, наконец, когда репертуар исчерпан, объявляет:
—Теперь я перекувырнусь, а вы опять похлопаете!
Детское простодушие извинительно, но оно скоро проходит, а готовность хоть перекувырнуться, но чтоб похлопали, сидит в нас чуть ли не до гробовой доски.

Успех у других — порой неосознанно — становится главной целью всей жизни; очаровывать, пленять, расшибаться в лепешку, чтобы непременно нравиться; и, бывает, мужчины ни при чём: иную болезненно заденет нерасположение чужой собаки или кошки! “Шастают” по выставкам, премьерам, одолевают непроходимые авангардистские романы, чтобы в подходящем обществе небрежно уронить фамилию или цитату и тем засвидетельствовать участие в служенье муз. Православные с той же истовостью посещают престольные праздники, всех архиереев в лицо узнают и сплетничают про них, как про артистов, демонстрируя посвященность в высшие церковные секреты.
Хлестаков хвастает с упоением, без определенной цели, а мы большей частью — стремясь вызвать зависть. Еле живая, на больничном одре, еле слышным голосом:
— Если б ты знала, сколько стоила операция... зато, конечно, профессор... всё на самом... самом высоком уровне...

Когда рассказывают о романах и флиртах, козыряют даже не достоинствами покоренного, а поражением многих соперниц: важно предпочтение перед другими, первенство, да и о духовниках говорят совершенно в тех же выражениях, что и о поклонниках:
—Я-то прямо в келью к нему иду, он меня любит.
Он (известный старец) сказал: вы не такая как все, вы сами можете советовать.
Впрочем, может, и сказал, только вот интонация осталась за кадром.

Страшно сказать — даже грязь свою мы пускаем в оборот, “торгуем исповедью”, по выражению преп. Ефрема Сирина; даже грехи используем, чтобы произвести впечатление исключительности: никто в целом свете не достигал столь бездонной глубины падения! И целые тетрадки исписываем литературно обработанными излияниями, которые вдохновенно, с выражением, часами, всхлипывая в нужных местах, декламируем духовникам.<...>

Никто не ценит.

До тридцати лет Н., хотя красота ее привлекала многих, так и не вышла замуж; попытка “устроиться” в монастыре превратилась в сплошной кошмар: при любом обращении к ней, самом дружелюбном, она краснела и бледнела, легкое замечание мгновенно вызывало слезы, а чтение за трапезой, когда публично исправили ее ошибку, завершилось бурными рыданиями, до судорог и обморока. Клинический случай, да! Но, наверное, многим из нас знакомо тяжелое состояние загнанности, порождаемое той же самопоглощенностью: устала, никто не ценит, не понимает, не любит; и всем без исключения свойствен мерзейший способ поставить на место любого, кто имел неосторожность ранить или только задеть женское самолюбие: остекленевший взгляд в сторону; на вопрос “что с тобой?” принужденный ответ сквозь зубы “все нормально” — тоном, выражающим холод и презрение — проклятая мелочная бабья мстительность, во мгновение обличающая, какова в действительности цена нашим разглагольствованиям о прощении, кротости, милости и прочих высоких истинах христианства!

Конечно, женская гордость не посягает на крайности: ну там завоевать мир или изменить его посредством единственно верного учения; она, напротив, норовит замкнуться во внутренней тюрьме, оградиться СТЕНОЙ от всего, что может угрожать единственно дорогому — своему “я”; заСТЕНчивость скрывает мертвую пустыню Снежной королевы, свободную от каких бы то ни было обязательств, не возмущаемую чужим страданием, глухую к воплям о помощи; под маской сдержанности, скромности, загадочной молчаливости таится самовлюбленное чудовище, равнодушное ко всему на свете, кроме собственного благополучия. Оно может зайти далеко и стать опасным: именно “застенчивые”, по наблюдениям психологов, тиранят своих близких, третируют беззащитных, становятся “фуриями революции”. Недавний факт: ничем не привлекающая внимания молчаливая старушка, ютившаяся в бедном домике на краю поселка, разоблачается как глава секты сатанистов, совершающих ритуальные убийства. Милостью Божией надо считать, что их, как правило, поражает безумие: человеческие попытки безсильны сокрушить демонскую твердыню.

"Орган послушания"

...Монахиня, но пострижена и живет в миру, потому что нынешние монастыри-“колхозы” не отвечают ее возвышенным духовным запросам (монастырские таких за глаза называют “шаталова пустынь”); книжница, всё знает — теоретически; пишет в газеты против архиереев, читает лекции по нравственному богословию, энергична, обаятельна сокрушительной искренностью и горячностью; вызывающе-игривым тоном объявляет:
— У меня совсем нет органа послушания!<...>

Приложи душу к … салфеточке.

...Горькую для нас правду схимонах Паисий подкрепляет ярким примером: “Как-то одна женщина прислала мне одеяло. Оно было всё изукрашено. Она там сделала вы-шивочку, вышивочку, а потом еще нашила кружева, кружева, кружева. Бедненькая! Сколько радости она испытала, когда делала все эти вышивки и кружева, тогда как я радовался, когда обрезал ножницами все эти украшения и выбросил. Эта женщина не чувствовала радости о Христе, но находила ее в вышивке”? Вот: до Бога, как говорится, далеко, а вышивка — оно и благочестиво (для батюшки же ладила одеяльце!), и приятно, как творчество, а главное, доступно и понятно.

Приезжие дамы прикладываются к чудотворной иконе, привычно, не проявляя никаких эмоций, но услышав, что риза украшена драгоценными камнями, надолго “впиваются” в нее оценивающим взором.
С, художница, придя в храм, переключилась на христианские сюжеты: рисует ангелочков, вербочки, свечечки... досконально разбирается в иконописных школах и направлениях, в комнате все четыре стены увешаны иконами... но сама она практически ничуть не изменилась: тот же апломб, то же самоупоение, тот же богемный “устав”: вдохновение посещает на рассвете, поэтому попасть в храм на литургию нет никакой возможности.
Р., с первых шагов покоренная церковным пением, поставила задачу попасть на клирос и добилась своего. Она круглосуточно занята интригами, воюет то с регентшей из-за низкого тона, то со старостой из-за низкой оплаты; знакомой, предложившей поехать на престольный праздник в новопостроенный храм, надменно отвечает:
— Я каждый день в храме! <...>

Показная “праведность”.

...Хотим оживить свой дом цветами, идем купить вазу для них — и, когда выберем самую красивую, уже не помним о цветах. Так же, увы, поступаем и в религиозном отношении: придя в Церковь, концентрируем усилия на выполнении отдельных предписаний. С бухгалтерской скрупулезностью ведем учет молитв, поклонов и прочих религиозных деяний, словно ежемесячно подаем отчет в небесную канцелярию о наших достижениях, забывая, что главное в христианстве — не посты, не богослужения, не каноны, а Христос, не сказавший: если хочешь войти в жизнь, соблюди правило, но — соблюди заповеди.
— Она не слушает меня! — рыдает Л. — Год на исповеди не была! Является ночью! Хамит! Пахнет вином и табаком! О! Что мне делать! Я пять акафистов и три кафизмы в день читаю, что же еще?!
Это она о дочери; та, войдя в возраст, живет как хочет и страшно огорчает мать; Л. еженощно встречает ее в дверях площадной бранью и била бы, если б не опасалась получить сдачи. Л. каждую субботу исповедуется; она глубоко страдает и раскаивается — в том что не умеет сдержаться и грешит; она искренне видит беду лишь в дочери и ропщет на Бога, для Которого столько трудится, а Он не слышит и не перевоспитывает ее ребенка!
— Ну нет! — возражает В., когда священник просит ее присмотреть за рабочими, отделывающими приходской дом, — нагрешу с этими лоботрясами!
Батюшка выбрал В., потому что она держит солидное правило, посещает все службы, записывает грехи и читает духовные книги.

По сорочьей старости.

- Я вон к тому пойду исповедоваться!
- Ты его знаешь?
- Да нет... Красивый какой! Борода, как у Христоса!

Этот случайно подслушанный в Даниловом монастыре диалог иллюстрирует, как мы выбираем духовника: по сорочьей страсти к тому, что сверкает и переливается. Толпы представительниц прекрасного пола собираются вокруг блестящих проповедников, тем более, если их голоса звучат по радио и телевизору; бывает, они годами не имеют общения с “духовным отцом”, т. к. многообразная общественная деятельность не оставляет кумиру времени на исполнение прямых обязанностей. Ученых неофиток привлекают ультрасовременные, так и подмывает выразиться, пресвитеры — которых в православной среде кличут “обновленцами”: там родной окололитературный жаргон, там с амвона цитируют не авву Дорофея, а Цветаеву, там излюбленная интеллигентская ирония, всё подвергающая сомнению, там уютный партийный дух, гарантирующий тесное сближение оппозиционеров любого направления... <...>

Авторитет? Идол?

Для подобного идолопоклонства возраст любимого батюшки роли не играет: старец он или не достиг и тридцати — он МОЙ! Он ЕСТЬ у меня, значит, всё в порядке, всё как положено, ведь во всех книгах говорится, что без руководителя не спастись! <..>

Женская душа, признав авторитет, подчиняется с удовольствием, но уж единственно духовнику; другие авторитеты, если были: мать, отец, муж — меркнут и сходят на нет, и батюшка поневоле становится всем; но тогда, по нашей безотчетной логике, он д о л ж е н заменить собою мужа, мать, отца... мой, только мой. Конечно, это не формулируется, но чем же еще объяснить раскаленную атмосферу вокруг знаменитых духовников: интриги, скандалы, сцены ревности... В конце концов, разве не естественно для нас, еще не доросших до вышеестественного, испытывая любовь и восхищение, добиваться взаимности? Вот одна весьма культурная дама в мемуарах о всемирно известном священнике трогательно повествует, как она им руководила: обличала, советовала и утешала, когда он рыдал на ее плече. Почему бы нет: святитель Игнатий не выдумал же, что “женщина видит совершенство в своем идоле, старается его уверить в том и всегда преуспевает”, а впоследствии “часто сама делается его идолом”1*. Вопрос только в том, какая польза от подобного “окормле-ния”, кто кого и куда ведет?<...>

Старцы-“ласкатели”.

... —Ой, спаси Вас Господи, батюшечка, Вы помолились — и все уладилось!
—Он меня буквально спас, буквально!
—Я только на его службы хожу. Тогда и помолюсь, и поплачу; а если кто другой служит — как бревно стою!
—Богу не угодишь — батюшка отмолит, а батюшке не угодишь — кто тебя отмолит?
—Он прозорливый... не веришь? Смотри, как бы с тобой чего не случилось, он всё про всех знает, наш отец! <...>

... —Почему ты жуешь все время?
—Нам батюшка благословляет... Чтоб не унывать.
—Отчего же ты непрерывно унываешь?

—Я только батюшке могу это сказать! — и надменный взгляд, и дерг плечиком, и увлажнились глазки. В наши дни, когда в монастырях трапезуют до четырех раз в день, любвеобильный батюшка подражает преп Серафиму, оделявшему голодных дивеевских сестер знаменитыми ржаными сухариками — погрызть и заморить червячка... Наговаривают сумасшедшие деньги, изливая жалобы и выслушивая наставления батюшки по телефону, воруют из церковных кружек (купить батюшке подарок), инсценируют тяжелый недуг, чтобы попасть в больницу, а оттуда сбежать — конечно, к батюшке, он-то поймет, пожалеет и образ его еще ярче засияет на фоне монастыря- “ Освенцима ”.

...Cтарушка-схимница выкапывает из-под кровати толстый альбом с бархатной розой на обложке и, победоносно сияя, предъявляет фотографию завитой раскрашенной матрешки в вычурной позе. Узнать нельзя, но конечно догадываешься, что это она полстолетия назад, и невольно думаешь: чем же полны ее воспоминанья, или, по-ихнему, помыслы? Неужто и доселе она отождествляет себя с той, в альбоме?

Чтение мемуаров знаменитых женщин открывает непреложную закономерность: память, случается, подводит касательно времени и пространства, но и в девяносто лет тщательно сохраняет комплименты, полученные в течение жизни — может, не все, но уж во всяком случае касающиеся тех свойств нашей богатой натуры, в которых мы не вполне уверены. А те, которые не пишут мемуаров?<...>

Ревность не по разуму.

Ханжа, сударь. Нищих оделяет, а домашних заела совсем.
(“Гроза” А.Н. Островского)

Возвращаясь из Крыма, Н. оказалась в купе с обаятельной девчушкой студенткой; обе мгновенно прониклись симпатией, сообразили совместный ужин. Н. перекрестилась перед едой... и вдруг милая курносая мордашка неприязненно вытянулась:
—Вы верующая?!
Дело объяснилось: ее старшая сестра несколько лет назад крестилась.
—Религия делает людей черствыми, — жарко уверяла девчушка, — вообще лишает их человеческого облика! Сидит целый день, закупорившись от шума, в душной комнате — и нависает над нами со своим молитвенником, как паук... Слезами исходила по Сербии, голодала из-за какого-то храма, ездит к многодетным, всем бросается помогать... Но я всё время знаю, чувствую как постоянный упрек — сама она всех несчастней: спит на жестком, лишает себя телевизора, мяса, молока, яиц, душа её иссохла от обиды на весь мир за то что он не такой, как надо ей и ее Богу, ну и мы виноваты, мы тоже не такие! У-у, эти похоронные вздохи на меня глядя, молчание, полное порицания, хлопанье дверью, если включаем музыку — дышим только когда ее нет, хоть бы в монастырь что ли ушла. Ненавижу! Ой, не её, а то, что сделало её пугалом для всех!.

А злые бабки... Чистая публика неизменно предъявляет их как безотказный аргумент, мотивируя свое пребывание вне Церкви. Всем известен этот “контингент”; в прежние времена, когда храмов было мало, они преодолевали тесноту с помощью иголочки: тык направо, тык налево — и все расступаются, освобождая ей законное “намоленное” место. А уж “хозяйки”, то есть церковницы, те, которые в штате!

— Смотрю я, Катя, — заглядывает она за киот, а Катя уже бледнеет, — не любишь ты Матерь Божию! — это она пыль где-то там нашла, а Катя вся съеживается, но ничего, потом отыграется на Зине.

Гибрид между человеком и …

“Гибрид между человеком и змеёй” — так клеймит подобные существа православный автор (архимандрит Рафаил. — Ред.). Ревностны они, всё “исполняют”, по тыще поклонов кладут, все молебны отстоят, все акафисты знают и какому святому о чем молиться: от головы — “Иван-Крестителю”, от покражи “Иван-Воину”, от зубов — Антипе, а уж земелька с Матренушкиной могилки “от всего помогает”, и если соседям или сослуживцам на столы чуть подсыпать, они болеть начнут и от тебя отстанут. В одном чеховском рассказе умирающий в степи казак просит у проезжих, супругов, возвращающихся с пасхальной службы, кусочек кулича, но жена отказывает, потому что “грех свяченую паску кромсать”. А в повести Марко Вовчка помещица по обету неугасимую свечу пред иконами жгла — а если она гасла по недосмотру дворовой девчонки, приставленной караулить огонь, последнюю нещадно пороли, за то что препятствует барыниному благочестию. <..>

Рассказывала В. Е. : в те еще годы молилась она однажды на Страстной в битком набитом храме, и вдруг падает в ноги зеркальце и разбивается в мелкие дребезги, а стоящая рядом “хозяйка” шипит ей в ухо:
— Собирай! Твоё ведь! {Она, В. Е., выглядела дамой. — Авт.).
Что делать — собрала и осколочки в карман сложила. А через полгода на улице бросается к ней та “хозяйка”:
— Прости Христа ради! Оговорила я тебя: моё зеркальце-то было...
Прослезились обе. В. Е. получила урок и вывела формулу: самый плохой верующий лучше самого хорошего неверующего. Но и после того она натерпелась всякого.

—Рожу-то иди умой, что, с накрашенными губами ко кресту пойдешь?! (А она не красилась давно уж. — Авт.).
—Глянь, на каблуках пришла, как поклоны-то ложить будешь?!
Надев же умеренной длины юбку, чулки “в резинку” и “полуботинки”, услышала вслед:
—Артистка!

С детства помню фразу героини в одной пьесе: “Ты подл, как баба!”; приходится признать её правоту: только женщина умеет так беспощадно и хладнокровно ранить словом насмерть.

Подростком Р. гостила в семье подруги своей матери, и эта подруга, вероятно, подозревая в ней угрозу для морально неустойчивого мужа, однажды при гостях, разглядывая фотографии, небрежно обратилась к ней:
— И папа у тебя красивый, и мама... Ты-то в кого ж?
Р. комплексовала несколько лет; угловатая, “зажатая”, с выражением угрюмой обреченности перед миром, враждебным к уродам, она и впрямь росла уродом; со временем отец деликатными маневрами вывел ее из амплуа дурнушки — но она никогда не забыла давний приговор, до старости болезненно пеклась о своей внешности и жадно ловила комплименты.

Не удивляйся, какие вокруг грешники.


Слово — мощное оружие и часто в этом качестве и применяется. Н. рассказывала о соседке в старой московской коммуналке: все боялись её как огня, потому что при зарождении скандала она наносила превентивный удар по самому больному и сокровенному, используя секреты, выведанные в периоды перемирий, так тепло изображаемые в сентиментальных советских телефильмах.
...Ну а в монастыре; когда перед праздником все сбиваются с ног на общей работе, незаметно удалиться, а появиться к концу дня и на вопрос, где была, потупить взор и еле слышно, будто против воли, прошептать:
— Я молилась...
Или: на “откровении помыслов” игумений как бы нехотя пожаловаться на непосильность назначенного послушания и добиться облегчения; или “невзначай” признаться в неприязни к м. N. — за то, что та “осудила Матушку”... Благочестивая и благообразная ведьма куда страшнее традиционной, старой и беззубой, с метлой.

Еще и еще можно приводить примеры изощренного лицемерия, или, по-церковному, лукавства “женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины” (2 Тим. 3, 6-7).

...Одна особа из начинающих пришла навестить старого больного профессора и с порога возмутилась: “Как вы можете в среду бутерброды с сыром есть? Вы же скоро умрете и пойдете прямо в ад!”. Что он подумает о христианах, ведь они — это решительно всем известно — должны проявлять доброту и сострадательность. Вот и попадешь в категорию тех, о ком в Евангелии говорится: из-за вас хулится имя Божие у язычников.

“Пойду к Отцу моему”

М. аккуратно посещает храм, где, по ее словам, “очищается”: “И верится, и плачется, и так легко, легко” — цитирует она с воодушевлением. Романтическая взвинченность настораживает; действительно, однажды М. разговорилась и потрясла терминологией, более чем странной для православной прихожанки: аура, аккумуляция биоэнергии, эпоха Водолея и даже Космический Разум. Еще она поделилась интимными подробностями биографии, щеголяя немыслимой раскованностью:
— Я по гороскопу Телец, собственница и ревнива... всегда ухожу первая, длить отношения некрасиво, если нет доверия...
Возражения ничуть не поколебали ее уверенности: даруемая Богом и Православием свобода допускает любую широту взглядов, а что до внебрачных связей, то “Христос простил именно ту грешницу, которая возлюбила много! ”.
Между прочим, касательно евангельского эпизода у М. немало союзниц, не разумеющих, что много (т. е. сильно) грешница возлюбила — Христа. Таким образом, присутствие в церковной ограде еще не означает Православия.

Элизу в “Пигмалионе” Б. Шоу научили грамотно вести беседу о погоде — и она блистала стерильной речью, пока разговор не коснулся знакомой темы; тут, получив сигнал, мгновенно включилась толща подсознания и тонкая леди заговорила на родном жаргоне:
— А я смекаю, кто шляпку спер, тот и тетку укокошил!
Так и мы; с ходу усваиваем христианские термины — “искушение”, “брань”, “помыслы” — но к Богу не приближаемся; Ему нет места в толчее “культурных ценностей”, которыми мы напичканы до отказа. При просеивании их сквозь тонкое сито евангельских заповедей возникает справедливое опасение: останется ли после хоть что-нибудь? И правда, отложив романы и отключив телевизор, жалуемся на “пустоту, маразм и отупение”. Что ж! Самым плодотворным будет зафиксировать открытие: вот она, бедная моя душа — слепая, глухая, безсловесная дурында — зато подлинная, натуральная, без фальшивых цветастых наполнителей <...>

..."Христа тоже гнали!"

— Знал бы ты, сколь я пережила! — возражала пожилая прихожанка священнику, призывавшему ее открывать свои грехи.
Кухарка, увольняемая из религиозной организации за воровство, патетически восклицала:
— Христа тоже гнали!

Я же так нужна...

САМОлюбие наше — корень всему злу; оно, пишет преп. Амвросий, если дотронуться до него пальцем, кричит “кожу дерут!”; на клиросах почти всегда накаленная атмосфера: всякое замечание регента встречает отпор в форме обид, слез или оскорбленного молчания; зато там, где нам оказывают уважение, мы способны вытерпеть любые неудобства. В исповедальне Лавры паломница жалуется, как загружена сверх сил на приходе: и торгует, и газету выпускает, и по властям бегает — помолиться совсем времени нет! Но когда духовник советует всё это сократить ради единого на потребу, глядит на него, как на несмышленыша:
- Что вы, батюшка, я же так нужна!
Сладостное ощущение незаменимости и власти порождает широко распространенный на приходах конфликт:
- Вровень с настоятелем хотят быть, — вздыхает один священник.
- Да нет... чуток повыше, — поправляет другой...


*Если не ошибаюсь, этим "женоненавистником" был Л. Толстой (прим. К.Б.)/
Tags: М_и_Ж, христианство, цитаты
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments