Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

Церковь и мир, индивидуальное и общественное, новое и вечное.



Читая Бахтина ("Творчество Франсуа Рабле...")

Карнавал выражает не стремление к "жизни и обновлению", он стремится разрушить существующую иерархию.
Народное сознание (простонародное) ставит вопрос о связи прогресса ("жизнь и обновление") с установленной иерархией и системой вечных ценностей вообще. Что первично?

Выбирая между новизной (прогрессом) и незыблемыми, вечными ценностями, низовое сознание предпочитает веселье, беззаботность и обновление - при этом не только отрицая вечное, но и желая его низринуть.
Церковь же отстаивает вечное, при этом, в конечном счёте, отрицая обновление (либо признавая его с трудом, как бы скрипя зубами, что то же самое).
Церковь (реальная, земная, с её иерархией, а не идеальная сферическая в вакууме) стремится занять место прогресса (обновления), вытеснить его. То же самое касается общественной иерархии, вообще традиции. Она также, как и Церковь, в пределе стремится охватить собою всё.
В то же время, низовое сознание хотело бы избавиться от иерархии. Перефразируя Робеспьера, можно было бы сказать, что народ хочет быть самому себе церковью, сделать объектом религиозного поклонения себя (то есть всего празднично-карнавального комплекта, описанного Бахтиным -беспечность, веселье, поклонение пиршеству и телесному низу, и т.д.)

Это интеллектуальная иллюзия (у Бахтина), что толпа с её празднованием будет вечно вращаться в карнавале, при этом навсегда оставаясь коллективистской. Совсем напротив: она начнёт постепенно вырождаться, всё более скатываясь к индивидуализму. Именно низовой гедонизм масс является основным источником индивидуализма, а не что-либо другое. И тот факт, что карнавальная культура выродилась в буржуазную-индивидуалистическую - это недоработка именно государства и Церкви.

Евгений в Пушкинском "Медном Всаднике" не только символизирует собою низовую массу с её неприятием навязываемых Правителем перемен, но и является провозвестником выраженных индивидуалистических ценностей. В том, как Пушкин описывает жизненный идеал Евгения, просматривается не только сочувствие, в нём (идеале) есть некая дурная бесконечность размножения: «Жениться? Мнѣ? зачѣм же нѣтъ? Оно и тяжело, конечно; Но что жъ, я молодъ и здоровъ, Трудиться день и ночь готовъ; Уж кое-какъ себѣ устрою Прiют смиренный и простой И въ нёмъ Парашу успокою. Пройдет, быть может, годъ-другой — Мѣстечко получу, Параше Препоручу семейство наше И воспитанiе ребятъ... И станемъ жить, и такъ до гроба Рука съ рукой дойдем мы оба, И внуки насъ похоронятъ...»

Пушкинскому герою, олицетворяющему собою низовую массу, нет дела до строительства городов и дорог, развития Империи, угрозы шведов, геополитики, не говоря уже о ценностях самых высоких, религиозных. Не будь государства и Церкви, которые решают эти проблемы, понуждая всех этих евгениев думать - или, как минимум, участвовать в чём-то надындивидуальном - причём, зачастую понуждая силою - общество бы погибло. В сущности, здесь имеет места та же библейская "схема удерживания": народ не даёт зарваться правителю, правитель не позволяет народу скатиться в дурную бесконечность гедонизма, потребительства и размножения.

В конечном счёте, это вечный конфликт между "хочу" и "надо". Простонародье, дети и женщины выбирают первое; Церковь, государство и мужчины - [должны выбирать] второе. Каждому своё.

Истина (истинная жизнь) - объединяющая оба два эти полюса - существует точно так же как в природе существует зелёный цвет. Нет зелёного как такового, есть зелёная трава. Идеал истинной жизни может осуществляться как результирующая двух жизненных векторов - высокого и профанного, стремления к новому и вечного. Собственно, основной вопрос настоящей философии (жизненной, нужной людям, а не кабинетной) должен стоять так: каков баланс между вечным и обновлением? Что должно быть первично? Что должно довлеть над другим?

Основная проблема общественного развития - что перевешивает, общественное или индивидуальное. Если перевешивает "надо", то общество растёт и развивается. Точнее - пока общество растёт, в нём общественное доминирует над индивидуальным. Если на первый план выходят индивидуальные ценности, это свидетельствует о закате общества. Старики не бывают героями.

Интересно, как решает Пушкин коллизию в "Медном всаднике". В начале произведения мы видим Петра, потом Евгения. Каждый излагает своё "profession de fois", систему жизненных ценностей. В результате взаимодействия героев рождается Петербург, образ блистательной Империи. И у Пушкина - в самом начале повести - вырывается: "я люблю то, что у них получилось. Вот эту жизненную результирующую". Это почти библейское "и увидел... что это хорошо".

* * *


В начале Ветхого Завета мы не находим упоминания о подчинении перволюдей Богу, а жены - мужу. В идеальной модели Эдема все соствляли одно.
Отрицание вечных ценностей, и прежде всего иерархии возможно в двух случаях. Первое - когда все до единого станут святыми, сольются в служении Богу, станут с Ним единым целым, как бы наравне. В этом случае иерархия не нужна, она уже преодолена. И второй случай - когда иерархию стремятся разрушить, якобы во имя борьбы с нею во имя жизни, "рождения нового, обновления".

Простой анализ показывает, что стремятся сделать это не просто из любви к жизни, обновлению и прогрессу, но из желания стать во главе. Во главе иерархии нового типа, подчиняющейся духу новизны, "духу века сего", и отрицающей всё незыблемое и вечное. Не бывает борьбы с иерархией (традицией, вечными ценностями) "просто" - эта борьба имеет свой глубокий источник, свою конечную цель.

Христианская Церковь совершает в точности ту же ошибку, что совершили некогда власти СССР - не открывает народу правды о самой себе, об истинных своих достижениях во всей её полноте. Основные, глобальные цели либо умалчиваются ею, либо недопонимаются. И поди выясни, что тут на самом деле. Народ не просвещается на предмет проблемы "Нил Сорский - Иосиф Волоцкий" (или "Легенды о Великом инквизиторе" Достоевского).

В модели Нила Сорского Церковь оставляет в своей ограде одних избранных, то есть только сильных. При этом она замыкается в стенах монастырей, самоизолируется там, и, по сути дела, маргинализуется. Тем самым Церковь становится такой хорошей, чистенькой, лишённой этих дур-бабок, пьяниц-дьяконов, сребролюбцев-священников, архиереев-геев, и так далее; спиртным и сигаретами она не торгует; решительно, не за что её критиковать. Попасть в неё практически невозможно: нужно с самого начала уже быть совершенным, ведь новоначальные привносят в Церковь свои мирские страсти, предрасположенности, привычки и даже менталитет. Излечение, как правило, не происходит мгновенно.

Однако при этом Церковь полностью изолируется от общества и перестаёт быть, по слову Христа, врачом, лечащем больных. Или "закваской, квасящей тесто", то есть внутренне изменяющей состояние общества. С этой идеальной, замкнутой как вещь в себе Церковью, общество перестаёт быть христианским в целом. Оно не выполняет и уже не может выполнить задачи, стоящие перед христианством.

А именно - при таком положении дел Церковь уже не исполняет, не может исполнить функцию "удерживающего" фактора на пути осуществления "тайны беззакония", то есть тотального распространения иудейско-либерально-потребительской заразы, всё более охватывающей весь мир. Когда весь мир становится бабой, знающей только одно: "хочу". Запад не любит Россию именно потому, что он такой бабою уже стал. И Россия, кстати, выполняла функцию "удерживающего", даже будучи официально атеистической, при социализме.

Собственно, дилемма, стоящая перед Церковью такова: либо замкнуться в монастырях, среди праведных чистоплюев, которым суждено спастись, а вокруг всё гори огнём. Либо реализовывать модель Иосифа Волоцкого: принимать всех, в том числе и грешников, быть максимально открытой, посильно влиять как на общество в целом, так и на правительство, и охватывая собою всё новые геополитические пространства, противостоять либерализму.

В этом случае Церковь, конечно, есть за что критиковать, например, за слабость. И само христианство такого рода предстаёт для внешнего наблюдателя как религия слабых. В отличие от язычества, которое предстаёт как религия сильных.

На этом сломали себе зубы не только хорошие и даже умные ребята-националисты, но даже и такие прекрасные теоретики, как Крылов. Они видят лишь крайние стороны существования Церкви: те высокие (и потому абстрактные) идеалы, к которым она призывает, и земные действия её. Геополитическая же составляющая бытия Церкви остаётся для них закрытой. Самое главное звено, ради чего всё затевается - быть "закваской", которая заквашивает всё тесто, а не хранится в чистеньком отдельном пакетике. Истинные намерения Церкви никто из наших язычников не видит, и даже врага её, против которого она ведёт тайную борьбу, понимает не слишком хорошо.

Находясь в обществе, будучи открытым ему, приходится играть по правилам, принятым в обществе: участвовать в политических играх, награждать высшими церковными наградами жен будущих президентов или видных иудеев, торговать вином, книжками и свечками, покупать крупные предприятия в Италии, и так далее. Никто, однако, не видит, конечной задачи, которую ставит при этом Церковь: быть удерживающим фактором. Так вот, я хочу понять: а она точно ставит такую задачу?
Tags: Пушкин, философия, христианство
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments