Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Categories:

Об американской идентичности


Взято из книги: Ивэр Б. Нойман. "Использование "Другого". М., "Новое издательство", 2004 г. стр. 54-58

Объявив, что международная политика занимается созданием «Других», Шапиро не переходит к демонстрации того, как мог бы выглядеть анализ этих проблем. Именно это стало задачей, которую поставил перед собой Дэвид Кэмпбелл в монографии «Безопасность через прессу: международная политика Соединенных Штатов и политика идентичности. Кэмпбелл приводит программную цитату из Джудит Батлер, свидетельствующую, что
«конструирование идентичности не является деконструкцией политики, скорее наоборот, оно устанавливает в качестве политичеcких сами термины, посредством которых оформляется идентич-ность». Эта книга дает подробное описание международной политики США в виде непрерывной паутины дискурса и политической практики, которая разыгрывалась как ряд взаимодействий с «Другими», начиная со времен Кортеса и до Войны в Заливе.

«Я» Соединенных Штатов понимается как нарративная структура, и автор выдвигает тезис о том, что «для государства прекращение практики репрезентации было бы признанием нехватки предискурсивных оснований, и застой привел бы к смерти». Вследствие той роли, которую играла иммиграция в генезисе Соединенных Штатов, это государство представлено как воображаемое сообщество раг ехсеllелсе, и Кэмпбелл рассматривает это как дополнительный фактор, усиливающий необходимость признания и подтверждения его репрезентационных практик.

Кэмпбелла интересуют этические проблемы: следуя Уильяму Коннолли, он утверждает, что главная сложность, с которой сталкивается человеческий коллектив, — это необходимость поддерживать свои репрезентационные практики, живя в состоянии различия, т.е. не делая «Других» из других коллективов. Однако именно с этим Соединенные Штаты не справлялись раньше и не справляются поныне. Одно из следствий этого — то, что страна постоянно подыскивает новые коллективы, чтобы седелать их «Другими»:

«Если увидеть в холодной войне борьбу за производство и воспроизводство идентичности, то разделяемое всеми убеждение, что холодная война окончилась, воплошает в себе непонимание: хотя объекты стратегий создания «Другого» установленных после 1945-го года могут более не представлять собой потенциальных врагов, сама по себе их трансформация не изменила тех требований к идентичности, которым они удовлетворяли».

Кэмпбелл детально рассматривает, как внешняя политика, главной задачей которой является сохранение границ, становится практикой формирования идентичности, но он также подчеркивает ее внутренние последствия. Его интерпретация ранней дипломатии США периода холодной войны и работы Законодательного комитета штата Вашингтон по расследованию антиамериканской деятельности показывает, что

«в соответствии с внешней экспансией шло внутреннее увеличение тех модусов существования, которые приходилось интерпретировать как риски. Опасность нагнеталась во внешнем пространстве, что соединялось с увеличивающейся индивидуализацией во внутреннем пространстве, результатом чего стало перформативное восстановление границ государственной идентичности. В этом смысле холодная война должна быть понята как дисциплинарная стратегия, которая была глобальной по масштабу, но национальной по своему плану».

Как обычно бывает с этапными исследованиями, в своей работе Кэмпбелл преувеличивает значение изучаемого случая, настаивая на его уникальности. Детальное исследование в рамках этнографического подхода показало, что человеческие коллективы не становятся более или менее «реальными» от того, что они воображаемые и поддерживают самих себя посредством нарратива о себе, включающего целую гамму метафор; все коллективы устроены так. В свете этого не имеет смысла настаивать, что Соединенные Штаты являются «более воображаемыми», чем другие коллективы. Будучи государством иммигрантского общества, США не могут эксплуатировать территорию и историю — хронологическое и пространственное измерения коллективной идентичности — так же, как это делают современные европейские государства. Таким образом, в опрос заключается в том, каковы диакритики, вовлеченные в отмежевание или отграничение «Я» Соединенных Штатов от «Других», а не какова степень воображаемости. Более того, Кэмпбелл превосходно демонстрирует, что после распада Советского Союза не произошло разрыва в нарративе США о своем «Я», противопоставленном одному основному – «Другому»; скорее, наоборот, нащупывался новый «объект» вражды, который должен был занять место другого: наркоторговцы и наркоманы, Япония, Ирак.

Возможность реструктурировать нарратив о своем «Я» была упущена. Тем не менее, Б эпоху национализма по меньшей мере сомнительно, что такая фетишизирующая демонизация «Другого» — дело столь уж обычное в международных отношениях (хотя недооценка специфичности создания взаимных образов «Другого» в СССР и США ,этой неотъемлемой черты холодной войны, навряд ли улучшает наше понимание данного конкретного сочетания коллективных идеи точностей). Приведу лишь один пример: Советский Союз в 1930-е годы. Образы внутренних и внешних «Других» потеряли очертания, поскольку гораздо более четкая линия была проведена между Homo Soveticus будущего и морально устаревшими обитателями старого буржуазного и феодального мира. Безопасность Homo Soveticus якобы обеспечивалась таким отделением своих от чужих; в газете «Правда» (от 10 марта 1938 года) мы находим весьма красноречивый пассаж, в котором говорится, что безжалостно уничтожая шпионов, провокаторов, вредителей и диверсантов, советская земля будет еще быстрее двигаться по сталинскому пути, советская культура расцветет еще ярче, жизнь советских людей станет еще более радостной.

Однако вопреки всем надеждам, за этим последовало не возросшее ощущение безопасности «Я», а, напротив, возросшее ощущение ненадежности, вносимое самим настоятельным требованием исключения врагов. Поскольку действия и взгляды могли «объективно», т.е. непреднамеренно, играть на руку врагу, любой советский гражданин находился в постоянной опасности стать вражеской марионеткой. Слово «двурушник» широко использовалось для обозначения людей, которые пытались выдать себя за друзей, но, как якобы обнаруживалось, вели грязные дела, помогая иностранным шпионам и их внутренним пособникам-вредителям. Повсеместно распространился страх разоблачения в принадлежности к «другому лагерю». Я не хочу сказать, что Соединенные Штаты 1950-х были в этом отношении «лучше», чем Советский Союз 1930-х годов, но они, несомненно, не были «хуже».

Можно задать более общий вопрос об эмпирическом направлении критики. Ведут ли властные разногласия и статус гегемона сама по себе к насильственному созданию «Другого», как нередко утверждают участники дискуссий о европейской идентичности и идентичности США? Это - теоретически неверный вывод. Можно привести эмпирические свидетельства против этой идеи — например, конструирование центральноевропейской идентичности, которая, возникнув как выражение позиции слабости, не в меньшей степени занималась созданием «Другого» (см. далее главу 5). Допущение, что обладающие меньшей властью по необходимости меньше занимаются созданием «Другого», возможно, проистекает из взгляда на власть как на негативную, но непродуктивную силу, а также из общей тенденции обвинять во всем сильных, т.е. вследствие того, что Ницше называл ressentiment.

Наконец, впечатление, что Соединенные Штаты представляют собой уникальный, в чем-то беспроблемный случай, усугубляется тем, что Кэмпбелл предпочитает не рассматривать те американские практики, которые противоречат доминирующему нарративу США о своем «Я». Одна из черт, которые гарантируют Вам ярлык «постструктурализма», — это убеждение в то что, поскольку значение живет в языке и поскольку язык контекстуально обусловлен (и, следовательно, не может сохранять во времени стабильное значение), то в самом формировании идентичности кроется противоречие. Поскольку «противоречие это всегда предшествует дискурсу и он, следовательно, никогда не может его избежать, то дискурс изменяется, преображается, выходит из собственной непрерывности. Следуя за течением дискурса, противоречие, таким образом, становится принципом его историчности». За счет того, что неортодоксальные нарративы об американском «Я» оттесняются на задний план, разрывы непрерывности снимаются и впечатление о закрытости монолитного сценария «Я» Соединенных Штатов становится намного более однозначным, чем оно было бы в противном случае.
Tags: философия, цитаты
Subscribe
promo kot_begemott august 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments