Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

Сергей Кургинян. "Логика политического кризиса в России"

Лекция Сергея Кургиняна (начало)


...Я считаю, что в России сегодня действует криминальная элита, по своим основным характеристикам. Люди могут быть разными, но элита действует как криминальное целое.

советская элита воспроизводится в постсоветской фазе. Она, в сущности, и ликвидировала государство (я имею в виду СССР) ради воспроизводства в новых формах.

Когда-то Сталин спросил, какая самая сильная структура; ему сказали, что Ватикан, он спросил: “Сколько у Ватикана дивизий?” У Ватикана не было дивизий и все думали, как мудро сказал Сталин, но не в этом дело: у Советского союза было огромное количество дивизий, и ни один самолет не поднялся, ни одна пушка не выстрелила — все мирно развалилось и не вполне случайным образом. Так что вопрос не в количестве дивизий, что распад СССР и подтвердил.

Суть для меня в том, что эта власть во всех ее инкарнациях или новых модификациях одинаково чурается двух основополагающих вещей: идеологии и стратегии.

Все разговоры о прагматиках: мы прагматики, мы не делаем ничего за пределами прагматики... — это cover up, это прикрытие чего-то другого.

Чего именно? Некой философии выживания, согласно которой слишком обременительно иметь стратегию, иметь идеологию, и высшее выражение стратегии и идеологии — проект.

У меня всегда вызывало оторопь, когда говорили, что необходимость стратегии и идеологии — это некие высоколобые причуды... Какие высоколобые причуды? Как можно без идеологии и стратегии сформировать команду, кадровый корпус? Как проводить кадровую политику?

...самое главное свойство — это Эго. Сколько они ни будь твои, сколько они ни будь твои знакомые и как они тебя ни цени, если нет идеологии и стратегии, то очень быстро начинает играть Эго. Подождите три-четыре года. Собрались люди, они еще не освоились по-настоящему, но пройдет три-четыре года, и у каждого из них появится свое Я: кто главный, кто не главный, кто ближе, как говорят, к телу, к каналам принятия решений и ко всему, что из них вытекает, кто дальше. Начинается борьба Эго. Возникает византийская система сдержек и противодействий, когда эти Эго надо разводить, балансировать, — Ельцин делал это виртуозно.

поворачивать мегатенденции можно, только имея мобилизационную команду. Неважно, в какой идеологии — в любой. Но она должна быть сплочена.

Если нет стратегии, идеологии и проекта, то не может быть команды. Если нет команды, то не может быть мобилизации. Если не может быть мобилизации, начинается стагнация в ее ухудшенном варианте.

Среди элитных социальных систем можно выделить отдельный класс такого рода систем с так называемым мессианским драйвом. Это системы, которые имеют некоторую материализующуюся в действиях заявку на мировой проект. На тот или иной глобальный проект.

Россия никогда в жизни не жила без проекта, более того, без проекта глобального. У нее нет опыта такой жизни. У мира нет опыта восприятия России вне этого проектного модуса. Мир не понимает, как с этим себя вести, он не понимает, что это такое. Ладно, там сажают в тюрьмы, ужасный режим, Сталин — не Сталин, но какие-то новые образцы кинематографа, образцы какой-то научной деятельности — мы через это общаемся, мы понимаем, что жизнь ужасна, но вот это есть. А теперь ничего нет.

Фактически оказывается, что у всего этого нет присутствия на неких уровнях мировой системы, и это отсутствие страшнее любого присутствия. Просто непонятно, что это. Мир еще не разобрался, как с этим действовать. Поверьте, когда он разберется, — он разберется скоро — будет очень плохо. Пока он не разобрался, это еще не так плохо.

У России нет глобального проекта. Глобальных проектов на большом временном промежутке было два: православный и коммунистический. Любой из них был мировым. Как только этот глобальный проект кончался — крест на Святой Софии или Царство Божие на всей земле, — у всего этого кончались силы, и оно так или иначе разваливалось.

Все годы существования российского общества пронизаны этой глобальностью. Ею пронизан язык. Я не буду показывать, как это реализуется семантически, просто без этого ничего нет.

Сейчас попытка оградить Россию контуром национального проекта будет обречена

Основополагающий проект, в пределах которого живо человечество последние несколько столетий, — это проект модерн. Именно проект модерн со светским национальным государством, гражданством, парламентской властью, народом-сувереном, нацией как субъектом модернизации. Кто субъект модернизации? — Политическая нация нового типа. Новая для того времени.

Этот проект, существовавший и до Просвещения, развернутый в эпоху Просвещения и после нее, кем-то связанный с буржуазностью как таковой, но на самом деле, более широкий, чем буржуазность, определяет лицо Запада на протяжении столетий.

Рядом с этим проектом всегда был конкурент. Конкурентом этого проекта был контрмодерн. Контрмодерн никогда не удавалось уничтожить до конца. Всегда существовала феодальная реакция, какие бы формы она ни принимала. Наиболее известная реакция этого типа — это фашизм.

В последнее время рядом с этим проектом находится еще один проект, называемый постмодерн. И по поводу этого постмодерна, а также перспектив глобализации в мире нет абсолютной ясности, потому что всем кажется, что это мобильные телефоны, возможность легче переезжать из одной страны в другую, — это не так. Постмодерн абсолютно тотальным образом уничтожает все, что связано с модерном.

Постмодерн — сложная конструкция, и я буду говорить о совсем простых вещах, используя Джеймисона, его книги о постмодернизме как культурной формуле позднего капитализма.

Ключевой тезис для Джеймисона, который я абсолютно здесь поддерживаю, заключается в том, что постмодерн — это обратная апокалиптика, “inverse apocalyptic”, как говорит Джеймисон, вывернутая наизнанку. То есть это философия конца. Если любая апокалиптика есть философия будущего, то это философия прошлого. Это философия конца истории, конца коммунизма, конца демократизма, конца социального государства, конца нации как таковой. Там все очень быстро доходит до конца человечества. Жить в ситуации этого бесконечного конца и есть, по существу, задача в ситуации постмодерна. Постмодерн не говорит о своей философии.

Одной из важнейших составляющих этого является представление о конце реальности. Постоянно говорится о конце реальности. Считается, что эта эпоха наступила вместе с телевидением. Телевидение и есть конец истории.

Две более широкие вещи, вводимые постмодернистской моделью, — это практикабль и симулякр, которые рассматриваются философией Фуко и всеми, кто идет за ним.

Практикабль — это простая вещь, это перевязь Портоса. Когда здесь все расшито золотом, а то, что сзади, показывать не нужно. Это же театральная декорация. Никто же не будет отделывать на театральной декорации заднюю стенку дома, если этого никто не увидит. Это вещь, которая уже не является реальной, но еще претендует на эту реальность.

Симулякр — это более сложная конструкция. Если говорить о том, что такое классический образец постмодернистского симулякра в политике, то это Жириновский. Жириновский — это некий национализм, призванный уничтожить, как форма, свое содержание. Он и создан, для того чтобы это содержание уничтожать. Он является гигантской провокацией, издевкой, самоиронией — очень современная внутренняя форма, существующая для отрицания того, что она должна выражать. По большому счету, это и есть то, что когда-то рассматривала вся гегелевская философия, а потом, более подробно, Мераб Мамардашвили, — превращенные формы. Это уже мир превращенных форм.

Симулякр — это главная молекула существования постмодерна. Это то, чем он существует, живет и питается. В этом смысле Россия сегодня на переднем краю постмодернизма, во всем. В частности, конечно, все политических технологии являются концентрированным выражением постмодернистской идеи.

Главных тип существования в постмодерне — это существование в превращениях, где форма не просто агрессивно заявляет о том, что существует отдельно от содержания, она просто говорит о том, что содержания нет, что она его будет уничтожать, она его будет съедать, будет чем-то противоположным своему содержанию.

Мне они все безразличны, я ни о ком из них не хочу говорить ни хорошо, ни плохо. Но поверьте мне на практике, что если кто-нибудь говорит вам, что компания транспарентна, значит готовится афера.

И ровно в той степени, в какой идеология и стратегия, связывающие с реальностью, — я имею в виду реальность как онтологию, как некий глубинный пласт бытия — не нужны, ровно этой степени политтхенологи нужны. Нужно подменять вот этими симулякрами связи с реальностью. Когда-то, кажется, Вознесенский говорил: “Загораживались газетой / От осенней страны раздетой”.

И ровно в той степени, в какой идеология и стратегия, связывающие с реальностью, — я имею в виду реальность как онтологию, как некий глубинный пласт бытия — не нужны, ровно этой степени политтхенологи нужны. Нужно подменять вот этими симулякрами связи с реальностью. Когда-то, кажется, Вознесенский говорил: “Загораживались газетой / От осенней страны раздетой”.

Постмодернизм — это наиболее агрессивный вызов модерну. У постмодернизма есть мощнейший оператор действий, что тоже не все понимают. Постмодернизм не существует без вторичной архаизации. Постмодернизм предполагает регресс и вторичную архаизацию в качестве modus operandi, он не может существовать без этого. Здесь вот, рядом с ним, существует вторичная архаизация.

Если говорить о том, что представляет собой процесс на территории бывшего СССР в целом, то я считаю, что все процессы на территории бывшего СССР представляют собой регресс с этнической спецификой. Регресс по-армянски, по-грузински, по-русски, по-татарски, по-удмуртски — как угодно. То есть, в сущности, это вторичная архаизация. В одной из среднеазиатских стран с очень просвещенным демократически избранным вождем его ближайшая европейски образованная элита утверждала, что ее главная задача — это вторичная юртизация своего населения, без этого нация построена не будет. Но это не нация! Нация — это субъект модернизации. Когда начинается вторичная юртизация, то есть архаизация, речь идет не о нации — речь идет об этнократии, об этническом субнациональном очаге, о племени. Нация и племя — разные вещи.

Нельзя создать сильную Европу, не разрушив сильные национальные государства. Нельзя одновременно иметь сильные Францию и Германия и сильную Европу.

Ирак распался на три крайне негативных очага. Первый очаг — шиитский, который будет управляться даже не из Тегерана, а из Кума, из самой контрмодернистской части Ирана. Ирак — светское государство — кинули к ногам Ирана. Второй очаг — суннитский треугольник, где Бен-Ладен и аз-Завахири будут казаться респектабельными профессорами, Паганелями с сачками, по отношению к тем ребятам, которые будут править в этом суннитском угле. И третий очаг — курдский, где любезный запад нанес своими руками нокаутирующий удар своему главному светскому союзнику, Турции.

Значит, никакой план модернизации Большого Ближнего Востока не подразумевается. А что тогда подразумевается? Что это все означает? Кто мечтал всю жизнь о разрушении национальных государств арабского мира? — Халифат, люди, которые хотят на этих руинах построить исламскую империю. Опять одна сторона постмодернистски разрушает национальные государства, а пользуется этим другая сторона, которая в эту постмодернистскую конструкцию входит, как нож в масло,

....этот постмодернизм не может ничему сопротивляться.

... все, что было выдумано целым рядом людей от Хайека до Ханны Арендт по поводу тождества коммунизма и фашизма, не является правдой. Это идеологическая конструкция, преследующая свои цели...

Коммунизм — естественная часть модерна по всем своим основным характеристикам, и фашисты это хорошо знают. Фашизм — это естественная часть контрмодерна. Они были разделены этой баррикадой. И это действительно так: это было связано с идеей прогресса, гуманизма и так далее. Если мы будем все время зацикливаться на демократических институтах, на открытом обществе, как говорит Поппер... Мне хочется тогда спросить моих западных коллег, которые очень любят это открытое общество: представьте себе африканскую страну. В ней все хотят кушать людей. Но одна часть говорит, что надо кушать всех, а другая — что только детей, или женщин. Образовались две партии, образовался людоедский консенсус, образовались две газеты, у которых есть предмет дискуссии. Значит ли это, что мы построили открытое общество? Я спрашиваю об этом американцев, они смотрят на меня и всерьез говорят: “Начнется с этого, а кончится западными ценностями”. Я говорю: “Когда кончится?” В таких случаях обычно вскакивают израильтяне и говорят: “Это будет открытое исламское общество, которое будет обсуждать, убивать нас химическим оружием или ядерным. Это будет две партии и парламент. А мы хотим жить!”

...демонтаж этого коммунистического модуля обнажил то, что единственное, что осталось, — это как бы либерализм. Либерализм в западном проекте, то, что могло бы спасать западный проект модерн. Но либерализм в ауте! Ведь принцип существования западной системы был очень прост: поскольку инновации, либеральные инновации очень часто задевали органику существования наций, то существовали консерваторы, которые процесс тормозили, говорили: “Руки прочь от органики”, — и был баланс между этими либеральными инновациями и консервативной органикой. Республиканцы и демократы, тори и виги.

Так в чем же проект? В чем мы участвуем? Что происходит на территории России и будет происходить там? — Так и происходит эта архаизация. Все спрашивают, что происходит на Украине: торжествует свобода, отделяются от России... Причем тут Россия? Единственный, кто пытался выстроить украинскую нацию — лучше или хуже, имею к нему колоссальные претензии по очень многим позициям, — это Кучма. Он-то и пытался каким-то образом это построить. То, что происходит теперь, обнажило несколько трайбов: донецкий, бандеровско-львовский, киевский. Теперь что-то будет еще и в Крыму, где радикальный исламизм, наверное, мечтает построить открытое украинское общество.

Если говорить о логике развития российского кризиса, то это гигантская раскручивающаяся спираль этой демодернизирующей архаизации, являющейся частью общемировой спирали, поддерживаемая процессами извне и имеющая собственную внутреннюю логику развития. Политическая власть в России имеет одну ответственность: остановить демодернизацию и повернуть процесс в сторону модернизации.

Она не может это сделать. Она катится вниз, потому что нет ни идеологии, ни стратегии, ни формулы мобилизации, ни команд, ни каких-либо активных методов, при помощи которых можно все это организовать.

Те, кто считает, что на осколках этого модерна будут существовать очаги европейского или какой-то другой жизни, не правы. Поверьте мне, на осколках модерна существует Африка. Кавказские народы, освободившиеся от России, будут жить, как зулусские племена, и никого с этого момента интересовать не будут ни в каком виде, кроме как в зулусском. Но если кто-то думает, что русский народ на Центральной Российской равнине не будет приравнен к зулусам... Это будет русский трайб. Получится архаизация, резервация.

Что такое Россия? Все эти споры: Россия — Запад, Россия — Восток, Россия — Евразия. Вся эта фигня, она во что реально выливается? Что же такое Россия, по существу?

Я подчеркиваю: Россия — альтернативный запад. Вся война Запада с Россией связана только с тем, что Россия и Запад неимоверно близко связаны друг с другом. Так воюют только с близкими, так выясняют отношения только, так сказать, с женой в скандальных семьях. Россия, будучи христианской страной на фоне христианского мира — Запада — была другой. Это была альтернатива Западу в виде православия. Россия, будучи коммунистической страной, была альтернативой модерну. Коммунизм не есть модерн в чистом виде. Сталинская модернизация не есть модернизация, строго говоря.

это была альтернативная модерну форма развития.

На сегодняшний день есть классический ресурс модерна и есть то, что может подняться вслед за модерном. Назовите это сверхмодерном, назовите это супериндустриализацией или как-то еще. Но вопрос действительно в том, кто в мире остановил на рубеже 70-х годов космические программы. Это реальный вопрос, вопрос договоренностей Брежнева и Никсона. Но что там произошло и почему это произошло?

У модерна есть гигантская повестка дня, не выработанная. Ее можно назвать сверхмодерном или чем-то еще. В сущности, этим всем и должны бы были заниматься нормальные либералы или демократы в том смысле в каком они понимались в мире. Они должны были инновировать перед гигантским антропологическим цивилизационным барьером, который встал перед человечеством на рубеже XXI века. Но я подчеркиваю, что вместо этого мы получили постмодерн. В этом смысле, обновление модерна, сверхмодерн, альтернативный модерн — все это существует и все это будет вырабатываться в повестке дня западной цивилизации. Если западная цивилизация — а мы часть ее — не выработает этой новой повестки дня в XXI веке, точнее, в первом его двадцатилетии, она умрет.

Западу нужен новый проект, вот в чем смысл. И я убежден, что если бы Россию не так и грохнули и не превратили в бегающее по кругу déjà-vu — главную фигуру постмодерна — и дурочку, то именно Россия должна была сыграть основную роль в ответе на этот вызов. И тогда мы бы находились на тех уровнях глобальной системы, в том виде, который исключил бы обращение с нами по тем форматам, по которым с нами обращаются сейчас.

Есть диктатуры ликвидации, застоя. Но есть просвещенная диктатура, о чем прекрасно писали все классики европейского Просвещения. Есть модернизационная диктатура.

...диктатура не спасение, никоим образом не спасение — диктатуры вообще чудовищны. Это не влечение к диктатуре. Всякое влечение к потере свободы отвратительно. Вопрос заключается в том, что нация часто способно решать свои проблемы быть или не быть только за рамками этого демократического консенсуса.

Может быть демократия абсолютно издевательская. Основа лежит не в институтах, а в культурно-исторических предпосылках. Тут телега и лошадь находятся совсем не в том отношении, в котором это необходимо. Без культурно-исторической детерминации любая демократическая институционализация может привести к чему угодно, включая людоедство...

Самый главный тезис, конечно, — это конец истории. Если конец истории, то какой модерн? Это посягательство на главный пункт модерна.

Петр не реализовывал модерн в ядре Российской империи. Все эти знаменитые фразы: взять технологии и повернуться там каким-то местом — это только часть этого дела. По сути, Петр, разорвав единство культуры и сделав много чего страшного, сделал этот рывок, который не был в чистом виде рывком модерна. Россия шла альтернативно-модернистским путем. Никонианская реформа — это альтернативный модерн. Ровно так же, как и действия коммунизма.

Это та же апологетика идеи форсированного развития, то же преклонение перед историей. Все то, что контрмодерну глубоко враждебно. Но Россия никогда не шла классическим путем модерна. В ней не было циклов этого модерна. Наиболее последовательно это пытались сделать теоретики модерна, существовавшие в недрах КГБ и воевавшие с партией в 80-е: вся эта теория новых циклов, бонапартизма и всего прочего. Но все это было полностью похоронено под обломками шоковой терапии.

Недавно Козырев, бывший министр иностранных дел, откровенничая по телевизору, сказал, что вот мы все думали-думали в 1992 году, что нам делать, какую идеологию придумать; а потом решили, что любая идеология ведет к диктатуре, поэтому не будет никакой идеологии. “Место идеологии займут деньги”, — говорил он и вот так вот тряс пальцем. Я подчеркиваю, что когда место идеологии занимают деньги, то получается классическая формула формирования криминального государства.

Другая фраза — это высказывание Ивана Фролова, ныне покойного советника Михаила Сергеевича Горбачева. Смысл заключался в следующем: мы будем революционным образом разрушать, а созидание предоставим живому творчеству масс. Понятно, что это значит? Я вам в ходе операции перерезал вены, а потом жду, когда они зарастут.

Есть принцип органики: не производите никаких революций и ждите, пока органическим путем все куда-то выйдет. Есть формула революции, но в ней сначала вскрывают, потом вырезают, а потом зашивают. Но вскрыть и оставить — это классическая формула организации регресса.

Класс как целое действует не по совокупной логике его составляющих. Если каждый человек ворует, это не значит, что весь класс ворует, — он делает что-то другое. Смотрите, что врут.

У нас деньги есть, мы не будем проводить монетизацию, дадим сколько-то там чего-то, и все будет хорошо.

У Фромма есть работа, которая называется “Escape of Freedom”, “Бегство от свободы”. Я всегда хотел написать работу “Escape of Aims” — “Бегство от целей”.

Ельцин говорил, никогда этого не забуду: “Все ничего. Но когда заработают дремлющие силы рынка...” Смысл какой: секретарь обкома безумно долго всем все навязывал: что сажать, что не сажать. Ему надоело, он больше не хочет никаких целей. Он хочет только одного: власти без целей. Он властвует и целей не ставит — цели ставит рынок.

http://www.polit.ru/lectures/2005/03/02/kurginjan_print.html
Tags: Россия, идеология, политика, философия
Subscribe
promo kot_begemott december 12, 04:34 122
Buy for 50 tokens
Если можете, помогите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments