Игорь Лебедев (kot_begemott) wrote,
Игорь Лебедев
kot_begemott

Category:

Субъектность как разновидность жидовства


Отсканировал несколько страниц из книги А. Панарина "Правда железного занавеса". Рассуждение о том, как автор понимает популярный ныне термин "субъектность", что-то очень мне напомнили... Чтобы ввести в курс идей одного из самых блестящих русских авторов, выкладываю и несколько абзацев предыдущего текста, и, в конце, по ссылке в конце - несколько нижеследующих страниц. Вдруг кому понравится стиль его мышления?

Текст авторский; коннтотации, выраженные в заглавии записи - мои. Разбивка на абзацы - моя, у Панарина всё идёт сплошным текстом. Книгу осилил с трудом - уж очень изысканным является язык Александра Панарина. Это бы пир души, восторгался над каждой страницей. Концентрация идей такова, что вот уже месяц ничего серьёзного не могу читать (с предыдущей книгою Панарина было то же самое). Коротко скажу - он с блеском отвечает на все вопросы.

Упомянутую книгу (а равно самого автора, это мой интеллектуальный кумир) горячо рекомендую всем, думающим о России. В Сети её целиком нет, но возьму на себя труд отсканировать в формате *pdf, если меня очень-очень об этом попросят.

"…Если общественные приоритеты — а они характерны для модерна как такового — останутся прежними, то непременно сыщется новая партия реформаторов, которая сумеет убедить общественность, что в этот раз провала не будет.

Стартовой позицией, с которой общество в самом деле может начать справляться с кризисом, является качественно другая система приоритетов, отличная от материальных обольщений модерна. Быть может, только в опыте сегодняшнего тягчайшщего отрезвления, вызванного не просто обманом, а осознанным социальным нигилизмом реформаторов, общество выстрадает другую, постматериальную систему ценностей, близкую великим заветам классической христианской эпохи. До тех пор, пока создателям «новой России», точнее, «нового общества» на развалинах России, удается навязывать людям установку сепаратных игр за спиной незадачливого национального большинства, до тех пор они будут побеждать политически и идейно. Парадокс состоит в том, что большинство участвует в этой игре, так как составляющее его русские люди, в особенности молодые, во-первых, надеются войти в состав удачливого меньшинства; во-вторых, соглашаются купить свой индивидуальный успех такой именно ценой — ценой личного противопоставления незадачливому большинству.

Иными словами, новый режим предлагает каждому из нас испробовать на себе роль расиста, готового любой ценой выделить себя из «этой» массы. Проводники новой идеологии создали свой словарь-тест, посредством которого они выделяют избранный народ из толщи обычного народа. Обычное слово «человек» давно уже не звучит гордо. Быть человеком и быть «признанным субъектом» — сегодня далеко не одно и то же. Нам так и говорят откровенно: русская история, русская культура не знали субъекта: в них действовали люди, не обладающие статусом подлинного актора (подразумевается — не вполне люди или неполноценные люди). Но как мы знаем, лексика модерна принудительно диалектична: там, где выделяется субъект, там неизбежно очерчивается стоящее рангом ниже пространство объекта. Чтобы стать субъектом, надо низвести окружающих до статуса объекта — иначе не получается.

Прежде, когда тон задавало марксистское великое учение, воплощаемое коммунистическими модернизаторами России. Быть субъектом означало иметь за собой логику Машины (фабрики), противостоящую неупорядоченным стихиям природы, деревни, мещанской среды, словом — всего неорганизованного, не имеющего проекта. Создается впечатление, что приходящие к нам с Запада передовые системы немедленно меняют правила игры в тот самый момент, когда мы научаемся играть по правилам. Как только Россия осовременилась по правилам марксистского промышленного титанизма, а русские стали претендовать на статус субъектов, на равных говорящих с современностью, так сразу же обнаружилось, что правила современности поменялись едва ли не на противоположные.

Отныне субъект - это не те, кто сообща, повинуясь машинной логике и ритмике, преобразует природу и общество по единому техническому проекту, а те, кто выступает носителем целерационального индивидуалистического экономикоцентризма. Не техно-, а экономикоцентризм, и не коллективно, а индивидуально организованный — вот, оказывается, истинное кредо современности, дающее право на признание. Степень разрыва между новым деятелем, удостоенным статуса субъекта, и старыми людьми, субъектами не являющимися (человеческий материал, не более} сегодня не меньше, чем в эпоху безапелляционно действующего большевистского нового человека, противопоставившего себя «Руси уходящей». Но это уже – разрыв, осуществяемый по новым правилам, устанавливаемым либеральным жречеством. С высоты этого жречества недавно столь значимые притивопоставления пролетарского коллективизма и русской общинности (соборности) уже не имеют ровно никакого значения — и то, и другое заносится в разряд презираемого традционализма, в котором тонет личность.

Истинное противопоставление касается индивида, сознательно ориентированного на мораль успеха и строящего целерациональные стратегии, — и массы «совков», привыкших действовать по законам имитации, стереотипно. Более того: либеральное жречество даже морально ориентированные действия, которые М. Вебер относил к рациональным по ценности и тем самым противопоставлял традиционным или инстинктивно-бездумным, выключило из сферы современно признанных. «Моралисты» сегодня числятся в позорном стане изгоняемых традиционалистов, препятствующих настоящим субъектам преследовать свою выгоду невзирая на моральную репрессию.

Итак, подлинный субъект, за которым новая идеология только и согласна признавать человеческие права, это личность, противопоставившая себя массе, стратегически мыслящий наблюдатель-эгоист, противопоставивший себя живущим по инерции — не наблюдательным — туземным обывателям, знающий тайные правила игры в противовес профанному большинству, способный преступить — в противовес «тварям дрожащим», живущим согласно «традиционной морали».

Опыт русской «деревенской прозы», к которому нам еще не раз суждено обращаться, состоит в том, что она сознательно противостояла и сегодня противостоит, с одних и тех же позиций, как коммунистическому новому человеку, в свое время отвергшему старую мораль, так и новейшим расистским изданиям либеральной личности, отвергающей уже заодно и досоветскую, и советскую мораль с новой высоты постмодерна. «Деревенская проза» в современном политическом смысле — это на удивление сознательное и последовательное противостояние расистским бредням о новом человеке. Самое удивительное состоит в том, что все привычные противопоставления и антитезы великих учений неприменимы к героям деревенской прозы.

Начнем с понятия личности. Одним из наиболее шокирующих тезисов нового либерального расизма является тезис об отсутствии личности в традиционном обществе. Причем в либеральной историографии границы традиционного общества непрерывно раздвигаются. Сначала эта историография утверждала, что личности не существовало в Средние века (исследования школы Анналов убедительно это опровергли). Затем оказалось, что само Средневековье — понятие не столько историческое, сколько геополитическое: следы средневекового агрессивного традиционализма немедленно обнаруживаюстя в регионах, становящихся объектом внимания стратегов однополярного мира.

Так вот, судя по свидетельствам русофобствующей критики, Средневековье до сих пор не ушло и никогда не уходило из России. И, соответственно, современная личность там так и не появилась. Пресловутый «совок» — это особая, якобы наиболее агрессивная и злонамеренная разновидность традиционализма — традиционалист в квадрате, заручившийся в свое время алиби коммунистической идеологии и в результате необычайно затвердевший в антимодернистском упорстве. И одним из доказательств внеличностной природы российско-советского социума является ссыпка на скрытое присутствие деревенского менталитета в городском массовом сознании. Урбанизация в России так якобы и не состоялась: массовый «совок» — это не осознающая себя деревенская община, грансплантированная в промышленное пространство.

Оставим пока в стороне эти психоаналитические подозрения доморощенных советологов относительно горожан. Но почему же сам по себе деревенский тип исключен из круга носителей личностного начала? По всей видимости, потому, что русский человек, в особенности в его наиболее известной по литературным источникам деревенской ипостаси, не может оцениваться как отстраненно-аналитический наблюдатель, рассматривающий окружение с позиций своего неприступного эго. Русский человек — это неостуженный тип, для которого характерно ангажированное участие в происходящем, теплая причастность окружению.

С позиций же новой идеологии на статус истинных личностей могут претендоваать только представители диаспоры глобализма, изначально противопоставившие себя туземной среде и сознательно выискивающие прорехи в традиционном порядке — для того, чтобы внедриться туда со своими нелегитимными практиками. Личность в таком случае изначально обладает эмигрантским статусом, для которого характерны неукорененность, неангажированность, отстраненность, стремление к сепаратному обустройству за спиной окружающих и в обход приятых кодексов. Такая глобалистская модернизация статуса личности изначально выводит «личности» за пределы любого туземного социума. Получается, что личности — те, кто в принципе не может иметь опору в наличном окружении, противопоставляют себя ему и ищут себе эзотерических ниш и гаарантий через опору на внешние силы, символизирующие передовую современность. Личность, таким образом,— это неудача натурализации, поражение, ставшее успехом, неприятие изнутри как гарантия внешнего признания.

Понятной в таком контексте становится и вся современная парадоксальность свобод и гражданских прав как признаваемых не изнутри, а извне и противостоящих реалиям туземного большинства. Туземное большинство по году не видит своей нищенской зарплаты — ему ее не выдают «личности», которым общее правило не указ — и никто не видит в этом повода для беспокойства передовой общественности о нарушениях прав человека. Жизненный мир большинства вообще не защищается правами человека — формализм этих прав поражает своей социальной бесчувственностью. Но как только мы получаем ситуацию некого ненатурализированного меньшинства, выступающего в роли порученцев модерна, так сразу же мобилизуется бдительность передовой общественности, ревниво следящей за тем, чтобы это меньшинство выступало во всеоружии всех прав и его голос не заглушался. Дело не сводится только к случаям с журналистами, поставляющими информацию «зарубежной общественности» и с представителями либеральной политической оппозиции, не находящей опору среди «этого» народа. Не сводимая к этим достаточно экзотическим (хотя неизменно оказывающимся в центре внимания) случаям ситуация личности очерчивается как ситуация сверхчеловека, отказывающегося «растворяться в окружении», то есть выступать с позиций лояльной искренности. Но именно лояльная искренность становится главным мерилом человечности у героев деревенской прозы. Деревня — это среда, где неискренность моментально разоблачается и наказывается неприятием со стороны окружающих. Столь необходимый в рамках морали успеха временной зазор между ситуацией авансированного доверия новатору и ситуацией, когда доверчивым остается только посмотреть вслед ему, уносящему прочь свою добычу, в деревне сокращен до неприемлемого минимума.

Но разве это только ситуация деревни, в которой нет места атомизированным носителям морали успеха? Разве не такова ситуация античного полиса с его всепроникающим контролем общественности, ситуация средневековой городской коммуны, ситуация корпораций, сообща отвечающих за качество поведения своих членов? Русская община-мир только в наиболее чистом виде выразила этот общечеловеческий идеал социально-ангажированного большинства людей, не имеющих права эксперементировать на себе подобных и устраивать свои дела за их спиной. То, что соврёменным либералам угодно называть гражданским обществом, на деле является атомизированным социумом, не имеющим возможности контролировать поведение своих членов и даже лишенным такого права. Это — поле венчурной активности тех не связанных общими неформальными кодексами деятелей, которые успевают достичь успеха, прежде чем общество опомнится и сформулирует соответствующие запретительные оговорки. В этом и состоит принцип «правового общества»: все, что не запрещено, позволено.

В обществе, предпочитающем называть себя не правовым, а нравственным, существует и принимается всерьез масса формально не предписанных, но подразумеваемых кодексов чести. Либеральная социокультурная революция имеет своей целью разгрузить общество от неформальных обязательств, поддерживаемых лишь совестью и традицией и таким образом расширить зону дозволенного. Суть этого дозволенного как раз и состоит в том, что оно имеет смысл лишь до тех пор, пока о нем не прознало профанное большинство. Это точь-в-точь то же самое, что экономическая сверхприбыль, ожидающая новаторов капиталистического производства. Эта сверхприбыль извлекается до тех пор, пока уловки и приемы новатора не стали общим достоянием — только до этих пор его индивидуальные издержки производства остаются ниже среднестатистических. Точно так же обстоит дело с новацией носителей венчурных форм социального опыта. В качестве личностей, с самого начала занявших отстраненную позицию по отношению к данному социуму, они быстрее других замечают прорехи, относящиеся к непроговоренным правилам игры. Не то чтобы данный социум вообще не обладал своими интуициями, касающимися этих белых пятен дозволенного. Такие интуиции большей частью присутствуют в его моральном и культурном сознании, но за ненадобностью они не отливаются в форму вербализированного (тем более правового) запрета. И вот пока «община спит», то есть не мобилизует защитные механизмы, не спящие наблюдатели — носители эгоистической инициативы — успевают организовать свое венчурное дело — по определению временное.

В точно таком же контексте противопоставления социуму, состоящему из молчаливого большинства (не проговаривающего свои негласные кодексы), самосознающие личности решают и обратную проблему своего неучастия в том, что требует напряжения, но не сулит большой выгоды. И здесь так называемая личность раньше и острее всех ставит вопрос: ну почему именно я? Почему именно мне идти в армию, воевать в Чечне, отправляться на сверхурочные работы, покидать теплое место и т. д. И здесь мы уже наблюдаем прямо противоположный вектор движения. Если в случае использования венчурных форм активности дистанцирующая личность спешила использовать прорехи законотворческой самозащитной деятельности социума, то теперь она, напротив, спешит с выдвижением правовых инициатив, призванных гарантировать удобную ей социальную безответственность и безучастность. Посредством новых юристов вовсю идет отвоевание личностью своих прав у социума, становящегося от этого все более безучастным и лишенным прерогатив. Таковы проекты нового законодательства, касающиеся альтернативной службы или особых прав религиозных, сексуальных и тому подобных меньшинств.

Создается нешуточное впечатление, что личность, о правах которой пекутся адепты нового учения, представлена теми, кому здесь не жить, не разделять общую судьбу. Вот почему эти личности столь охотно предаются венчурным экспериментам, способным создавать впечатление социального вероломства и столь охотно покидают посты социального служения, если они не сулят больших и скорых выгод. С позиций тех, кому предстоит остаться, такая личностная эпопея — не больше чем разрушительная авантюра; с позиций же тех, у кого сохраняется возможность покинуть туземную среду, как только пребывание в ней станет невыгодным или обременительным,— это естественная стратегия морали успеха.

Все сказанное не означает, что европейская личность изначально была такой — строилась на установках нигилистического отстранения и отщепенства. С портретов Рембрандта на нас смотрели совсем другие лица, причастные болям и бедам мира. Но, надо сказать, начиная с известных процессов модернизации в Европе намечается антропологическая дифференциация: выделяется тип, все более актуализирующий в своем сознании субъект-объектную дихотомию, склонный низводить окружающую среду до положения безгласного объекта. Модернизационный процесс ознаменовался необычайной активизацией пограничных личностей, принадлежащих одновременно разным мирам и потому позволяющих себе отстраненное отношение.

Нынешняя стадия глобализации диктует свои правила тем, кто решил наследовать традиции воинствующего индивидуализма. Дистанцирование нового индивидуалиста от туземного социума со всеми его нормами, заботами и кодексами выступает как показатель высшей стадии развития личностного сознания. Отсюда - ключевое понятие в современной культурной антропологии,, одновременно и констатирующее, и реабилитирующее понятия игры и игрового отношения к миру.х Многозначность этого понятия и шлейф эстетические, ассоциаций, за ним следующий, нередко затемняют ситуацию двойного стандарта: я — добросовестный игрок, если другие, причастные к делу люди, тоже играют или по крайней мере отдают себе отчет в моем игровом отношении к ним. Хуже, когда одни цинично играют другими.

Деревенская проза отразила позицию человека, которому некуда уйти и не на кого переложить бремя социальной ответственности. Не кочевники глобализма, а люди, чувствующие себя последними незаменимыми наследниками этой земли, последними кормильцами и защитниками,— вот ее герои. Почему именно им надо отказывать в праве считаться личностями? Может быть, потому, что в случае рядового сельского жителя мы имеем дело с маленькими людьми? Но в том-то и дело, что маленький человек — это герой другого времени и других условий. Маленький человек — это член городской массы, ибо нигде кроме города массы и массоподобных состояний нет и быть не может, хотя большевистская лексика пестрила выражениями типа «сельская», «крестьянская», «мужицкая масса».

Массовость — состояние, сопутствующее высокосерийному производству, массоподобное означает тиражируемое в миллионах экземпляров. В этом смысле говорят о массовом производстве, массовом потреблении, масс-медиа. Но персонажи «деревенской прозы» не являются представителями массы. Во-первых, по своему крестьянскому этосу, ибо люди, вовлеченные в космические процессы землепользования, не могут выступать заменимыми винтиками: в живом крестьянском космосе действуют не номотетические (описываемые как безличный общий случай), а идеографические процессы, складывающиеся из уникальных явлений жизни. Во-вторых, эти люди не представляют тиражируемые массы потому, что живут в поздний или даже последний час мировой истории сельского мира: им некому передать свою эстафету и не на кого переложить свою крестьянскую ответственность. Вопрос в том, как трактовать их драму: как драму задержавшегося — к досаде всех прогрессистов — традиционализма, служащего последним прибежищем неприспособленных, или как действительно глобальную космическую драму человечества, скрывающего в себе тревоги планеты Земля, осажденной напористыми представителями искусственной среды и искусственных принципов. Те, кого современная либеральная идеология поспешила записать в личности, являются носителями временного — вырванного вероломством в ущерб общей устойчивости — успеха. А как назвать тех, кто перед лицом мастеров сиюминутных игр (от краткосрочного спекулятивного капитала до краткосрочных гражданских браков) символизирует долговременные цели, ценности, интересы человечества? Не приходится сомневаться в том, что качество человеческого поведения и соответствующих социальных практик в корне отличаются в двух случаях: когда действуют в расчете на кратковременный успех тобой ценой или на долговременную перспективу. Ясно, что человечество как вид, имеющий свою планетарную судьбу, заинтересовано в том, чтобы краткосрочные выгоды не перечеркивали долговременные перспективы.

Драма современного момента состоит в том, что модерн как система правил — правил отбора образцов поведения, поощрений и наказаний,— к сожалению, стал работать в пользу кратковременной, эгоистически безответственной морали успеха. Более того: все его практики объективно направлены на то, чтобы обескуражить и обесславить тех «традиционалистов», которые привыкли действовать не конъюнктурно — в горизонте вида, а не индивида. Настоящие, кондовые традиционалисты не мучили себя постоянным вопросом: много ли осталось нас, связанных с трудными и неблагодарными занятиями? В обществе действовал консенсус служилого социума: верхи и низы несли разную по содержанию службу, но по своей тяжести, напряженности она, как предполагалось, немногим отличается у верхов и у низов. Модерн в служилом социуме приходит как попытка открыть в себе «личность», ничем другим не обязанную — то есть выйти из служилого консенсуса. Ясно, что такая социокультурная модернизация, поощряющая сепаратные игры гедонистического индивидуализма за спиной остальных, затрагивает в первую очередь верхи общества. В XVIII веке в России она затронула дворянство, получившее освобождение от обязательной военной службы. Если Петр I противопоставил верхи и низы по критерию культурной идентичности (верхи стали копировать Запад, низы остались в лоне своей национальной культуры), то Петр III, издавший указ о золотой вольности дворянства, противопоставил их по еще более важному системному критерию: верхи оказались выше непреложных государтвенных обязательств и стали восприниматься как паразитарная каста. Это снабдило весомым аргументом революционных погромщиков 1917 года.

Новая реформа 90-х годов ознаменовалась сочетанием культурного и функционального разрыва новых верхов (номенклатурных приватизаторов} с окружающей туземной средой. Одновременно со сменой культурной ориентации они объявили себя индивидуалистами в противовес коллективизму, свободными (от всех обязательств) в противовес остальным, «несвободным», глобально ориентированными в противовес сохранившим национальную идентичность и привязку. Возникла еще неслыханная в истории, вызывающая парадоксальность: те, кто сохранил профессиональную связь с продуктивной экономикой, либо вовсе не получают заработной платы, либо получают ее в размере, в несколько раз ниже прожиточного минимума. Напротив, те, кто связан с асоциальными и контрпродуктивными практиками — валютными спекуляциями, вывозом национальных богатств за рубеж, продажей национальных секретов заинтересованным ведомствам противника, недобросовестным «пиаром» и манипуляциями,— остались единственно вознаграждаемыми. При этом они заявляют: коль скоро мы ведем престижный образ жизни и пользуемся всеми привилегиями, то мы и являемся личностями в эксклюзивном смысле.

Таким образом, реформаторы построили общество, вообще отказывавшееся поощрять добросовестный труд — сделавшее его уделом изгоев и неприкасаемых..."

Продолжение книги здесь.
Tags: Das jüdische Problem, Панарин, либерализм, цитаты
Subscribe
promo kot_begemott август 8, 04:34 123
Buy for 50 tokens
Если можете, поддержите хотя бы немного. Номер карты Сбера: 4276 3800 5961 1900. Кошелёк Яндекса: 410011324008123 Счёт Paypal kot_begemot_@list.ru На счёт Яндекс-деньги: Помощь в любую сумму будет принята с благодарностью.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments